— Только попробуй, сосунок, вылетишь первым… — угрожающе прошипел Михайла и показал огромный кулак.
Пихтачев безучастно тряс школьный колокольчик, водворяя тишину.
Наташа наспех перелистала записную книжку, в ней мелькали записи о пятилетке, соревновании, производительности труда, но говорить об этом не стала и, все более волнуясь, закончила коротко:
— От имени всей приисковой молодежи говорю. — Наташа ударила рукой по трибуне. — Мы за то, чтобы строить рудник немедленно! Комсомольцы объявляют себя ударниками стройки!
В зале вновь загудели. Кто-то свистнул. Обстановка накалялась с каждой минутой.
— Строить рудник мы, хоть и не комсомольцы, тоже не отказываемся, — сказал Краснов, боком, без вызова проскочивший на трибуну. — Но появляется вопрос: на чем оборудование возить будем? От железной дороги до предгорья трансконтора, может быть, и довезет. А дальше как? А дальше-то дороги нет. Придется топтать ее на лошаденках. И опять появляется вопрос: где взять столько лошадок? И зачем торопиться? На дворе зима, а умные люди строят летом.
Степанов побагровел, он еле сдержался, чтобы не оборвать Краснова.
А Краснов, бегая узкими, припухшими глазками по рядам слушателей, частил:
— И насчет денег подумать надо, правильно сказал товарищ Пихтачев, ведь они по́том-кровью заработаны. Не знаю, как другие, а меня на золотую удочку не поймать, я сейчас за стройку не берусь! Пусть государство думает, а наше дело сторона. Мы люди темные, нам бы только грошей побольше! — хихикнул довольный собой Краснов.
В зале зашумели.
«А Рудаков прав: пока один пьяница и сукин сын Краснов поддержал меня. Эх, Павел Алексеевич, кто на тебя ссылается?» — с досадой думал Пихтачев, постукивая карандашом по графину.
На трибуне появился молодой Кравченко. Иван даже забыл попросить слова и, подняв руку, прокричал:
— Краснов на всю артель тень наводит! Я вас спрашиваю: кто из нас, членов артели, на строительство денег жалеет?
Приискатели сразу затихли.
— Что нам, одеться, обуться не на что? Это, может, Краснову на выпивку не хватает, так ему хоть все артельные фонды отдай — пропьет!
Тишина в зале сменилась веселым оживлением. Краснов поднялся с лавки и тоже закричал:
— Выходит, не спросив нас, и прямо в ярмо? Старатель — птица вольная, его не смеришь на общий аршин. А выпить нам сам бог велел, работа наша хуже каторжной.
С места послышались выкрики:
— Верно!
— Долой пьяницу!
— Мошенство — артель решать!
— Правильно, Ваня! Так ему, кержаку, и надо!
— Нечего рюмки считать!
— Ко всем чертям Краснова!
Завхоз, как затравленный зверь, огрызнулся:
— Оболванят вас, вспомните Краснова, да поздно будет.
Рудаков посмотрел на Степанова: «Каково?»
С места поднялся старик Кравченко, он спокойно ждал, когда настанет тишина.
Старого таежника знал и уважал весь прииск. Дальний потомок ссыльного украинца, он сохранил от своего предка только мягкий, певучий говорок да длинные запорожские усы. Во всем остальном это был сибиряк, старатель. Так же как и Турбин, Степан Иванович свято хранил старательские традиции. Был Кравченко не особенно словоохотлив. Больше думал, чем говорил, но уж если говорил, то веско и твердо.
Старик рассказал, как, побывав на Новом, он потерял душевный покой, убедился, что дальше по-старому жить нельзя. А как жить по-новому, он не знал. Тяжело было ему видеть закат старательской жизни, но правду утаить он не мог.
— Лебединую песню запевать нам, старателям, пора. А рудника я боюсь, — в заключение сознался он и тяжело вздохнул.
— А ты, батя, с сына пример бери и не будь в сомнении! — зычно крикнул кто-то из зала.
— И ты, Степан, с чужого голоса запел! — крикнул Дымов.
Кравченко насупился, расправил пальцами усы и сел на скамью. Ссориться со стариками он не хотел.
— В артели заработки не густы, а на руднике будут совсем пусты! — закричала веснушчатая, рыжая, в яркой шали Ксюша. Она сидела рядом с дядей Кузей, но все время переглядывалась с Борисом Робертовичем, стоявшим у стены в проходе.
Дядя Кузя раздраженно постукивал по полу культяпкой, дергал Ксюшу за руку и, не выдержав, прошептал:
— Что зенки пялишь на старого кобеля, людей не стыдно?
— Мово забрали, значит, могу чужими пользоваться. Маштегер холостой, а от твоей бабы скандалов не оберешься, — фыркнула в кулак Ксюша и нахально улыбнулась Борису Робертовичу.
Ее ответ взорвал дядю Кузю.
— Эх ты, подстилка! — прошипел он, поднялся и стал пробираться к выходу.
Собрание шло по-прежнему бурно, артельщики яростно спорили, а Михайлу при попытке схватить за грудки Егорова пришлось удалить из зала.
Поведение Краснова и его подручных возмущало Захарыча, ему хотелось назло им выступить за рудник. И вдруг Рудаков, как бы читая его мысли, попросил Захарыча высказаться.
Когда его белая голова поднялась над рядами, зал притих.
— Ничего у вас не выйдет с фабрикой! Не построить ее зимой, говорю, — помимо своего намерения выпалил старик.
— А это почему же, батя? — задорно вскинулась дочь.
