— Недавно нашли. «Товарищи» всю тайгу, обшарили, даже в ней не скроешься теперь, — со злобой ответил Краснов и опрокинул стаканчик. Толстый рубец шрама на его виске побагровел, налился кровью.
— А что еще нашли у вас хорошего? — сняв круглую докторскую шапочку и поглаживая широкую плешину, выпытывал хозяин.
— Много золотой руды открыли на Медвежьей горе и еще какие-то металлы, да о том только начальство знает.
— Я хозяин Южного прииска и тоже должен знать обо всем, ты посматривай за моим добром, — подливая еще спирта, поучал хозяин.
Он подробно инструктировал гостя, как лучше организовать хищение золота, обещал еще повысить цепу за грамм.
— У тебя должны быть свои люди. Кто они? — интересовался «дантист».
— Прошка Дымов, твой племяш. Пытал меня о тебе, да я не выдал. И еще один бывший кулак, Михайла.
При упоминании о Прохоре Дымове хозяин дважды качнул головой и улыбнулся — дымовская порода стойкая, кряжевая.
«Дантист» включил радиоприемник, долго настраивал его, избегая оглушительных шумов, и, наконец, поймал глуховатый, раздававшийся словно из подземелья голос:
— В мире сейчас идет игра не на живот, а на смерть, и игру ведут титаны. Совсем еще недавно игроков было много, а ставки мелкие — кусочки африканских колоний, Эльзасская провинция в Европе, какие-нибудь Филиппины в Азии. Теперь же играют только двое: Америка и Советы, а ставка — наш старый земной шарик. Американизм или коммунизм — игра ва-банк. Советы готовят новую войну, мы же американскую эру в истории мира утвердим долларом и библией.
— Это голос Америки! Слышал, на что золото нужно? — сказал хозяин и выключил радио.
Развалившись в зубоврачебном кресле и постукивая ногой об пол, он продолжал поучать Краснова:
— Вербуй нужных людей, приглядывайся, за что человека уцепить легче. Я вскоре буду у вас, помогу… Требуется действовать, дружище, а не только прятаться в тайге. — Он нервно постукивал ногой. — Настало время озолотиться и затаиться…
Краснов не хуже хозяина понимал, что пора выходить из рискованной игры. Но как это сделать?
Самолет прилетел в Москву в сумерках, и она встретила Степанова океаном огней. Выйдя из самолета, Виталий Петрович зажмурился от яркого света прожектора, бившего прямо в глаза. Шел мокрый мартовский снег, по всему аэродрому темнели лужи. Даже не верилось, что в Сибири крепкие морозы и бураны. Заметив у вокзала зеленый глазок свободного такси, Степанов направился к машине.
Промелькнула Смоленская площадь, поехали по Арбату, и Степанову чудилось, будто он и не покидал этого города ни на один день. Даже новые дома были ему знакомы, ведь он их знал хотя бы по фотографиям в журналах.
Оставив чемодан в номере гостиницы «Москва», Виталий Петрович, не задерживаясь, пошел прогуляться по городу. Его тянуло пройти по улице Горького, подышать московским воздухом, затеряться в шумной толпе вечно куда-то бегущих москвичей.
В мокром асфальте отражались матовые шары фонарей, а разноцветные огни реклам усиливали и без того яркое освещение столичной магистрали. У здания Центрального телеграфа с голубым, медленно вращающимся земным шаром Степанов остановился.
Редкие в этот поздний час легковые машины стремительно спускались к Охотному ряду, их светящиеся фары вспыхивали, снова гасли и казались Виталию Петровичу быстрыми яркоглазыми жуками. Степанов поймал себя на этом сравнении и улыбнулся; нет, все-таки, видно, стал провинциалом.
На Красной площади Виталий Петрович долго стоял перед Мавзолеем. Не раз он видел его строгие гранитные линии, голубые, припорошенные снегом ели у подножия узорчатой Кремлевской стены и каждый раз по-новому волновался. Степанов вздрогнул, услышав знакомую колокольную мелодию, и поднял голову. На Спасской башне, ярко освещенной прожекторами, били Кремлевские куранты, и тысячи белых снежинок кружились под их музыку.
Наутро он встал рано и принялся звонить в главк. С начальником главка поговорить не удалось, у него с утра было совещание. Секретарь посоветовала позвонить в отдел кадров, оттуда уже не один раз справлялись о его приезде. Инспектор отдела кадров разговаривал с ним сухо, тоном, не допускающим возражений, предложил немедленно явиться в главк и, сказав, что пропуск будет заказан, оборвал разговор.
Степанов понял, что в главке назревает что-то для него неладное, и невольно вспомнил шутливые слова Рудакова: «Настроение кадровика — это барометр твоего служебного положения».
В такси по дороге в главк Степанов сосредоточенно думал о том, что ему могут поставить в вину. Срыв плана золотодобычи? Самовольное строительство рудника? Доносы Плюща?
В темной комнатке бюро пропусков у закрытого окошечка толпились люди, ожидавшие своей очереди. Степанов протиснулся к окошечку в тот момент, когда оно со скрипом открылось и властный голос дежурного выкрикнул фамилию очередного посетителя.
