Степанов встал и подошел к тусклому, словно забитому ватой, окошку. «Что придумать? Как выбраться из этого снежного плена?..»
— Молчишь? — подвывал Краснов. — Нечего сказать человеку?
В избу вбежал мужик с керосиновым фонарем в руках. На миг в дом ворвался рев неистово бушующей пурги, а через обледенелый порог хлынул белый пар. Степанов почувствовал, как по телу пробежали мурашки, и он зябко сунул под мышки обмороженные кисти рук.
— Коня напоил, овса засыпал, — загундосил лесник, отдирая с реденькой бороды белые сосульки. — От стайки до избы еле пробился. Дюже убродно.
— А что говорит колдун? — Степанов взглянул на сучок лозы, воткнутый в стену, который показывал, как барометр, перемену погоды: к ненастью опускался, к хорошей погоде поднимался выше условной черты.
— Пошел на вёдро.
Сняв дубленый полушубок и сибирский малахай — беличью шапку с длинными ушами, — лесник долго счищал голиком снег с мохнатых, из собачьего меха, унтов. Не торопясь пригладил руками растрепанные волосы и подсел к столу.
— Не курили? — с беспокойством спросил он и принюхался.
— Нет, соблюдали уговор. А почему все же нельзя? — поинтересовался Степанов, прикладывая платок к обмороженному лбу.
— У нас, кержаков, староверов значит, это за великий грех почитается. Молебен служить тогда надобно. А где я здесь кержацкого попа возьму? — ответил лесник.
— Может, покормишь чем? — спросил Степанов негостеприимного хозяина; тот за день даже воды не предложил.
— Возьми медвежатину, муку да и сам стряпай. Я посуду тебе не дам: лишней нету, а свою грешно. — И, перекрестившись, лесник полез на печь.
«Ну и чудище ископаемое», — удивлялся Степанов. Он достал из кармана ватника завернутый в бумагу и превратившийся в крошки кусок пирога, что впопыхах сунула ему Лида.
Только на третий день к вечеру добрались Степанов с Красновым до перевалки. Вдоль берега широкой реки Сибирки стояли темные деревянные здания баз и складов, небольшие домики, в которых зимой размещались заезжие дворы для транспортных рабочих. По гладкому льду Сибирки каждую зиму прокладывалась автомобильная дорога к ближайшей железнодорожной станции. По ней и доставляли на склады перевалки годовой запас продуктов и материалов. Здесь грузы хранились до отправки их гужевым транспортом на прииски.
Но склады оказались пустыми, ни одна машина не смогла пробраться к перевалке.
— Грузить-то здесь нечего, поеду с вами в город, до станции, — скрывая радость, заявил Степанову Краснов.
Виталий Петрович зашел в контору перевалочной базы. В грязной, давно не беленной комнате дремал над старой газетой заведующий перевалкой — толстяк с бульдожьей головой, а напротив него сидел худощавый счетовод. Откинувшись на спинку стула, он сосредоточенно выпускал изо рта кольца табачного дыма. Степанов поздоровался и уселся за свободный стол.
Иван Иванович, заведующий перевалкой, поминутно позевывая, нудно рассказывал Степанову о плачевном положении: дорог нет, товары не поступают, перевалка пуста.
— Я написал много докладных о буранах и о своем освобождении от работы и подшил к делу, — закончил Иван Иванович, потирая пальцем пятна на засаленном пиджаке.
— И это все? — недоумевал Степанов.
— Если я ничего не могу сделать для прииска, то обязан подумать хоть о себе. За срыв грузоперевозок не с господа бога спросят.
Вошедший Краснов дружески поздоровался с заведующим.
— Хозяин, пусти переночевать, дай напиться, шибко есть охота… А ты сальдо с бульдой сводишь? — подмигнув, приветствовал он счетовода.
Степанов коротко поведал о нуждах Южного, но его рассказ не тронул Ивана Ивановича.
— Меня рудник не касается, а что продукты кончаются, так я не виноват. Не привезли на перевалку.
— И что же вы думаете делать дальше? — повысил голос Степанов. Умиротворенность Ивана Ивановича сразу вывела его из себя.
— Напишу еще одно заявление. А что еще делать-то?
Степанов смотрел на него с несказанным удивлением.
— А вы в окрестных колхозах не просили муки взаймы?
— Мы не можем, это не наше дело, Виталий Петрович, а работать за других я не буду.
— Поймите, Иван Иванович, нужно сейчас принимать срочные меры, а не скрываться за докладными записками.
— Я делаю, Виталий Петрович, что могу. А меры пусть принимает начальство. Мы не можем.
— Мы не можем самовольничать, — вставил счетовод.
— Схватились, когда с горы скатились. А в колхозах дураков не найдешь, чтобы вам взаймы дали, — поддержал заведующего Краснов и вышел из комнаты.
Иван Иванович вытащил какую-то докладную записку, положил ее перед собой. Громко откашлявшись, он передвинул чернильницу, потрогал пресс-папье и, взяв с письменного прибора деревянную ручку, положил ее на бумажку. Подумал и написал: «Вследствие пошатнувшегося здоровья…» — и отложил ручку.
Счетовод прилежно щелкал на счетах, переворачивая бумажки в пухлой замусоленной папке.
Степанов понял, что разговаривать дальше бесполезно, но и перебоев в снабжении хлебом прииска он не мог допустить. Так и не отдохнув, Виталий Петрович выехал в ближайший колхоз.
В сумерки он подъезжал к освещенному электрическими огнями селу артели «Светлый путь».
