Наконец-то назрела Революция, и Фатима была ее знаменем. Те, кто призывал провести марш сдержанно и без эксцессов, получали клеймо двойного агента и вынуждены были замолчать или удалить свой аккаунт, жалуясь на отсутствие толерантности (что было еще одной формой виртуального нарциссизма). Какой-то мудрец напоминал, что главное – быть на месте 14 сентября и что не следует тратить энергию впустую, занимаясь болтовней на форумах, а лучше поберечь ее для дня Д. В сетях ему аплодировали. Но были и недовольные: с чего это он нам указывает, как пользоваться интернетом и какие эмоции у нас должна вызывать смерть Фатимы?
Вечером, чтобы побольше узнать о том, что готовится, я позвонил Шерифу Нгаиде, с которым мы вместе учились в военном училище. Сейчас он преподавал философию в университете и уже давно состоял в Ба Му Сёсс. В каком-то смысле он был одним из официальных теоретиков движения и написал ряд текстов, из которых со временем сложилась интеллектуальная база Ба Му Сёсс. Активисты уважали его, высоко ценили его содержательную аналитику, непримиримость, с какой он критиковал власть, и его громадные познания в истории, философии и политике. Несмотря на свою погруженность в теорию, он умел контролировать ситуацию и в реальной жизни, и окружающая нищета не оставляла его равнодушным: думаю, именно это больше, чем что-либо другое, послужило причиной его популярности.
Я называл его «Мааг эс», что на моем родном языке, серерском, означает «старший брат». А он на своем языке, пеуль, называл меня «Миньелам», то есть «младший брат». Шериф был счастлив, когда узнал, что я в Сенегале. В его голосе мне слышалась крайняя усталость – во время этих событий он, конечно, был нужен очень многим. Он позвал меня назавтра отобедать у него, и я принял приглашение.
Через несколько часов я, не торгуясь, договорился с таксистом, который согласился отвезти меня в Старый город. Я решил не брать отцовскую машину. Такси неспешно катило по улицам, и я без конца перескакивал мыслями от того места, куда направлялся, к Элиману.
Все, кто пытался найти Элимана, ставили главной целью проникнуть в тайну его личности, а меня по-прежнему влекла тайна его творчества. Элиман и в своих скитаниях продолжал писать. Гаитянской поэтессе довелось услышать несколько страниц из его новой книги, но она утверждала, что не помнит, о чем в них шла речь. Этот провал в памяти явно противоречил ее словам о том, что эти страницы произвели на нее огромное впечатление. Как можно забыть то, что тебя потрясло? Я был склонен думать, что гаитянская поэтесса все помнила, но не захотела делиться услышанным с Сигой Д.
Впрочем, поэтесса это отрицала. Нет,
У меня не было никаких сведений о его прошлом. Элиман никогда не распространялся о своем происхождении. Только однажды упомянул, что вырос недалеко от большой реки, а учился в школе у католических миссионеров. Но он ни словом не обмолвился ни о своей семье, ни о своей деревне. Я не слышала от него ни одного имени. Я потратила два года, объездив долины двух крупнейших рек – Сенегала на северо-северо-востоке и Гамбии, ближе к западу, в районе Сине Салум. Но без конкретной информации эта миссия была невыполнима.
