И, чтобы предотвратить дальнейшие высокопарные рассуждения, она отправила мне геолокацию жилья, которое снимала через
И вот я здесь, в трепещущем сердце Старого города, и Аида – в нескольких минутах ходьбы, в конце Одиннадцатой улицы.
Всякая революция начинается с тела, а тело Аиды – это город восстания, город в огне, который никогда не догорит дотла, и я в нем сражаюсь, потому что борьба возвышает мужчину, а игра стоит свеч; я сражаюсь, ибо ничто не может быть прекраснее, чем сражение в городе, который любишь, даже если у тебя впечатление, что ты знаешь его не вполне; часто нам так только кажется, потому что у всякого города есть от нас секреты, и мы по-настоящему любим его именно за возможность в нем заблудиться, и те, кто скажет: у этого города нет от меня секретов, я его знаю как свои пять пальцев или как материнское чрево, – они не признаются в любви к этому городу, а вот я его люблю, потому что он не раскрывается передо мной до конца, он тебе отдается и одновременно вырывается у тебя из рук. Этот город родной и чужой, я люблю его длинные узкие темные улочки, его широкие просторные светлые проспекты, его разборки с дорожной полицией, его окраины и укромные местечки, его исторические памятники («вот там, справа от вас – великолепный готический собор»), его пустыри, его парки, его исторический центр, его опасные кварталы, где я пытаюсь расхаживать с гордым видом, как главарь мафии (ладно, я не похож на главаря мафии, ну, как мелкий бандит, который толкает дурь граммами), его таинственные подземелья, по которым я не устаю бродить, его упрямые тупики и так далее и так далее, и все же надо знать: этот город нельзя назвать ни стоящим навытяжку, ни простертым ниц, потому что это город восстания, он говорит «нет» и «да» в одно и то же время, он знает, чего он не хочет, знает, к чему стремится, и, когда он двигается, у того, кто в нем находится, нет иного выбора, кроме как сопровождать его, закрыть глаза и довериться ему, следовать за ним по траектории, которая похожа на случайную, но не является случайной, которая напоминает беспорядочные метания сумасшедшего, но на самом деле является инициацией революционера, единственного настоящего революционера – любовника, и в конце пути этот последний обнаружит, что он не готов, ибо человек никогда не бывает по-настоящему готов к таким вещам, но он поймет смысл великих жертв в борьбе за правое дело.
Мы занимались любовью, чтобы компенсировать год без любви. Мы занимались любовью в память о прошедших ночах. Мы занимались любовью в память о скамейке в сквере на бульваре Распай. Потом мы опять занимались любовью – про запас, ведь нельзя было исключать, что следующий интервал у нас будет длиной в вечность. Последнее объятие оставило нас без сил. Было, наверное, около шести утра. Уже начали раздаваться звуки, предвещавшие день. Не знаю, можно ли было сказать, что Старый город проснулся, ведь он и не засыпал, разве что вполглаза. Другая половина была свидетелем нашего бунта.
– Надо немного отдохнуть, – сказала она. – В два часа Ба Му Сёсс (она произнесла название организации не во французском переводе, а на языке волоф) проводит выборы координационного совета протестующих накануне 14 сентября. Я должна там быть.
– Кто тебе сообщил о том, что здесь затевается?
– Друзья, корреспонденты газет, активисты. Многие журналисты следят за акциями гражданского протеста в Африке. После Алжира я поехала в Буркина-Фасо. Там познакомилась с сильными, решительными, революционно настроенными людьми. Достойными продолжателями дела Санкары. Когда я узнала о самоубийстве Фатимы Диоп, сразу поняла: в Сенегале что-то произойдет. И бикфордов шнур неизбежно протянется через Дакар. Я прилетела первым же рейсом. Сейчас здесь забрезжила надежда для борющейся молодежи всей Африки, всего мира. Нет, я не романтизирую бунт, если ты так подумал. Я знаю, во что порой обходятся протестные акции. Поэтому отношусь к ним с уважением. Поэтому хочу, чтобы мир увидел их, как вижу их я. В глазах у людей – огонь. Он переворачивает мне душу. Я вижу его в лице Фатимы. Это огонь гнева и негодования, но также и глубочайшего чувства собственного достоинства.
Я ничего не ответил и обнял ее за плечи. Она не отстранилась. Я даже как будто уловил едва заметное движение плеч и бедер: она хотела, чтобы наши тела сплелись теснее. Несколько секунд мы молчали.
– Ну, а ты? – спросила она. – Что ты делаешь в Сенегале?
