Ибо мои родители умерли не у меня на глазах. Они умерли у меня в ушах. Они до сих пор подыхают там каждую ночь. Мой отец начал копать колодец за два дня до того, как через нашу деревню прошли отступающие правительственные войска. А ведь несколько недель назад, явившись сюда, они заверяли нас, что выиграют битву у пастухов смерти. До вчерашнего дня по радио говорили, что наши солдаты не только оказывают сопротивление противнику, но день за днем отбивают у него все новые территории. А мы и поверили, как будто нас дурили в первый раз. И верили до того дня, когда сотня этих солдат, истерзанных, обессиленных, оборванных, безоружных, появилась перед нами после позорного поражения. Одни бежали бегом, другие, набившись в джипы, неслись на предельной скорости. Некоторых, совсем немощных, везли, перебросив через спины ослов, они висели, как мокрое белье на веревке. Наши деревенские все поняли и начали собирать пожитки. Надо было смываться как можно быстрее.
Один из этих вояк нетвердой походкой подошел к нашему дому. Я еще помню это лицо. На нем было даже не выражение страха, а медленно проступающая гримаса дикого ужаса, словно косой шрам от виска до подбородка. Диагональ побежденного! Покалеченного! Изнасилованного! Солдат проковылял мимо нашего дома как призрак. Он даже не делал вид, что пытается бежать, казалось, он знал, что это бесполезно, невозможно: это был ходячий мертвец. Мой отец спросил, далеко ли враг и успеем ли мы спастись. Солдат посмотрел на отца так, словно тот заговорил с ним на каком-то дьявольском языке. С минуту он молчал, и, думаю, мой отец, глядя на этот живой призрак, понял ответ раньше, чем его услышал:
– Лучше вам убить свою семью, а потом убить себя. Это лучше, чем попасть им в руки. Они сварят вас, как агути или как кукурузные початки. Они будут здесь завтра утром, или этой ночью, или через час. Они отрезают у вас руку и засовывают вам в задницу. Лучше умереть. Я не знаю. Они наступали нам на пятки. Лучше так. Смерть – их ремесло. Лучше так.
