Я не сомневалась, что в Кажаре у супругов-евреев было больше шансов выжить, чем в Тароне, и уже через несколько дней после беседы с Андре Мерлем очутилась в прекрасной долине реки Ло. Мне хватило двух дней, чтобы, наведя справки у местных жителей, установить: если Шарль Элленстейн и Тереза Жакоб и находились в Кажаре в начале войны, то не до ее конца, во всяком случае не вдвоем. Одна из соседок сказала, что в 1942 году они расстались. Тогда же, в 1942-м, Шарль куда-то уехал. Тереза тоже уехала, но позже, уже после войны, в 1946-м. Соседка, естественно, понятия не имела, куда могли направиться тот и другая. «Они держались очень замкнуто, пока жили здесь, – сказала она. – Были вежливые, но редко с кем-либо разговаривали. По-моему, они и друг с другом мало разговаривали».
Три дня спустя я уехала из Кажара в Тарон, надеясь там отыскать след Шарля Элленстейна и Терезы Жакоб.
Был конец зимы. Воздух Тарона, холодный и бодрящий, пощипывал щеки. Ветер с океана гнал его по улицам короткими и резкими порывами. Я быстро нашла ночлег и спросила у хозяина гостиницы, не встречался ли он с мужчиной по имени Шарль Элленстейн или с женщиной по имени Тереза Жакоб. Он ответил отрицательно, но добавил, что, если я хочу кого-то здесь найти, то лучше порасспросить народ на рынке.
Я оставила чемодан в номере и вышла. Эти места могли бы послужить идеальной декорацией для курортного детектива. Да и я чувствовала себя героиней детективного романа на литературную тему, расследующей бесследное исчезновение писателя.
Я пересекла поросшие травой дюны, окаймлявшие пляж, словно крепостные стены, и спустилась к морю, где, словно сторожевые вышки, стояли рыбацкие тони. Солнце садилось. Помнится, я подумала тогда: вот так Т. Ш. Элиман исчез из жизни, беззвучно, как солнце опускается в океан. На меня вдруг навалилась огромная усталость, и, вместо того чтобы обойти портовые кабачки в поисках Терезы Жакоб и Шарля Элленстейна, я решила вернуться домой и отдохнуть. Расследование можно начать и завтра. Я поужинала у себя в гостинице и перед сном перечитала несколько страниц «Лабиринта бесчеловечности».
Проснулась я около четырех утра и больше не могла заснуть. В пять часов я решила пойти посмотреть восход солнца. На набережной уже сидела какая-то женщина. Я поздоровалась с ней. Она мгновенно обернулась, наверное от неожиданности. И хотя еще не совсем рассвело, я тут же узнала ее: это была Тереза Жакоб. Я поняла, что она меня тоже узнала. Однако мы обе молчали. Только когда взошло солнце, она сказала:
– Вы меня нашли.
Голос у нее оказался не такой, как в моих воспоминаниях: он звучал мягко и почти умиротворенно, – а мне запомнился нервным и торопливым. В отличие от голоса лицо не изменилось, оно было таким же молодым и прекрасным, только щеки немного впали.
– Здравствуйте, мадемуазель Жакоб. Значит, вы помните меня.
– Да, я помню вас, мадам Боллем.
– Пожалуйста, называйте меня Брижит.
– Я помню вас, Брижит. Помню неприятный разговор, который состоялся у вас с Шарлем и со мной по поводу Элимана. Полагаю, это его вы ищете. Но осталась только я.
На нее напал сильнейший приступ кашля, который долго не утихал. Она сказала, что у нее не совсем здоровые легкие, и добавила, что лучше бы продолжить нашу беседу там, где тепло. Я поняла это как приглашение и пошла за ней. По дороге она закашлялась еще два раза, но уже не так сильно. Через десять минут мы пришли к маленькому домику, выкрашенному в голубой цвет. Мы расположились в гостиной, и я спросила, можно ли записать нашу беседу. Она не возражала. Я включила маленький магнитофон, с которым почти не расставалась, а затем внимательнее оглядела место, где мы находились.
– Это дом родителей Шарля, – сказала она, принеся кофе и бретонские слоеные булочки. Они оба умерли здесь. Шарль был их единственным ребенком.
– Понятно. А сам Шарль? Где он?
Прежде чем ответить, она села ко мне лицом и закурила сигарету.
– Шарль уехал.
– Уехал? Что вы хотите этим сказать?
– Я хочу сказать только то, что Шарль уехал.
Я не стала вникать. Меня интересовал Элиман; Элиман, а не личная жизнь Элленстейна и Терезы Жакоб; только Элиман и его книга. Поэтому я не просила подробнее рассказать о судьбе Шарля Элленстейна. Достала сигарету, первую за день, и несколько секунд мы молча курили.
– Я знала, что кто-то из вас однажды придет. И вот пришли вы. Ручаюсь, вы до сих пор одержимы «Лабиринтом бесчеловечности». И никогда полностью от него не освободитесь. От этой зависимости не так просто избавиться. Элиман…
Она замолкла. Я спросила, не будет ли ей неприятно, если кроме аудиозаписи я еще буду делать кое-какие заметки в блокноте. Она вяло взмахнула рукой, давая понять, что ей это безразлично, и закончила фразу:
– …Элиман – демон. Вы одержимы им. Но он и сам одержимый.
И опять она замолкла. Я не стала ее подгонять. Слова ее исповеди должны были литься свободно, в темпе, который возьмет она сама.
– Вы помните, как мы с Шарлем в том интервью описали обстоятельства знакомства с Элиманом?
– То, что вы мне тогда рассказали? О вашей случайной встрече в баре? Да, помню.
