– Шарль и я не были женаты, – сказала она наконец. – Мы строили наши отношения на принципе полной свободы, для нас не было другого закона, кроме закона удовольствия. За несколько лет до этого мы начали посещать клубы свингеров. Это был круг, в котором властвовали тайны, маски, тени. Тех, кто в нем бывал, не интересовала ни ваша биография, ни даже кто вы такой. Им нужно было одно: чтобы вы стали участником их эротических игр.
Я не произнесла ни слова. Она продолжала:
– Мы практически ничего не знали об интимной, в смысле эротической, жизни Элимана. Возможно, Шарль знал больше, ведь он был ближе с Элиманом, чем я. Я не знала, есть ли у него любовница. Похоже, литература заменяла ему все. И вот однажды вечером, у нас дома, мы откровенно заговорили с ним на эту тему. Он надолго задумался, потом сказал, что согласен. Тогда мы стали приглашать его на наши вечеринки. И он сразу стал там главной приманкой. В этих кругах выше всего ценится новизна, свежее мясо, восторг открытия. Элиман, помимо всего этого, был еще и африканцем. Даже в этом узком кругу, где было много людей просвещенных и образованных, сохранились стереотипные представления об африканцах и их гиперсексуальности. Элиман прослыл замечательным любовником. Все женщины добивались его. Каждая хотела узнать, что собой представляет Элиман, попробовать его, проверить, действительно ли он обладает талантами, которые ему приписывают.
– Значит, Шарль и вы составляли с Элиманом любовное трио?
Помолчав, Тереза Жакоб произнесла:
– Да. Вначале я колебалась, но Шарль настоял. Это его возбуждало, он и раньше возбуждался, глядя, как другой мужчина занимается со мной любовью. И, по-моему, от мысли, что этим мужчиной будет Элиман, он возбуждался еще сильнее.
– Почему? На ваш взгляд?
– Не знаю. Возможно, потому, что видел в нем кого-то вроде брата-близнеца. Но это всего лишь предположение. На самом деле я не знаю.
– А почему вы не сразу согласились на такой вариант?
– Я чувствовала, что он нас погубит. Но к этому я еще вернусь. Элиман был чудесный любовник, чуткий, изобретательный, страстный, неутомимый и ненасытный, жесткий, когда нужно, нежный, когда необходимо, и всегда выкладывался по полной. Его взгляд при этом создавал ощущение, что он отдает тебе всю душу. Он умел делать такие вещи… которые мало кто из мужчин умеет или… осмеливается делать. Если вообще имеет о них представление. Казалось… да… казалось, что во время любви он превращается в легкий ветерок, в горячую воду, в теплую воду, проникает внутрь тебя, в твое лоно, разливается по всему телу. И этот разлив достигает нёба. У Шарля было порочное воображение, он мастерски ставил эротические спектакли. Когда мы были только втроем или когда с нами были другие, он придумывал сценарии, которые приводили в крайнее возбуждение всех участников игры. У него всегда был к этому природный дар, скрытый под респектабельным обликом издателя, озабоченного исключительно проблемами книги.
В этот момент у нее случился еще один приступ кашля, от которого она согнулась пополам. Я подала ей воды. Отдышавшись, она сказала:
– Спасибо. Ладно, хватит об этом. Не думаю, чтобы вас особенно интересовало то, что я рассказала вам о распутстве Элимана…
– Ошибаетесь. Меня интересует все.
– Тогда слушайте дальше. В начале 1938 года Элиман смог снять себе более приличное жилье. Когда мы с Шарлем впервые навестили его там, он сказал, что закончил книгу. Как вы легко догадываетесь, мы были вне себя от изумления и радости. И еще от нетерпения… В тот вечер он прочитал нам «Лабиринт бесчеловечности».
Она надолго погрузилась в воспоминания, затем сказала:
– Изумительно. И текст книги, и то, как он ее читал. Все было изумительно. В конце я взглянула на Шарля: у него выступили слезы на глазах, и я поняла, что мы не будем менять в этой книге ничего. Ни одной запятой.
– Вы не заметили плагиата?
– Я как раз собиралась сказать об этом. На слух мы ничего не заметили. Текст заворожил нас.
– Элиман ничего не сказал вам?
