– Это неправда. Мы встретились не в баре и не случайно. Впервые мы увидели его в прославленном парижском лицее, где он учился. Ему было двадцать лет, он только что приехал из своей страны и поступил на подготовительные курсы. Как обычно, в начале учебного года бывшие выпускники лицея, впоследствии окончившие Эколь Нормаль, пришли поприветствовать новичков. В том году в числе бывших выпускников, которых выбрали для этой миссии, были и мы с Шарлем. Мы тогда только начинали свой издательский бизнес. Элиман, конечно, привлекал к себе всеобщее внимание. В Париже появлялось все больше чернокожих студентов, но в нашем лицее они были редкостью. Все хотели услышать его, узнать, чего он стоит, получить о нем представление или проверить, насколько он соответствует образу, который уже успел у них сложиться.
Новеньких попросили рассказать о себе. Они брали слово один за другим, но все ждали выступления Элимана. Когда настала его очередь, все шумы стихли. Посреди гробового молчания он своим ясным чистым голосом произнес: «Меня зовут Элиман. Я приехал из Сенегала. Я хочу стать писателем». Эти три фразы прозвучали во дворике лицея, как три пистолетных выстрела. Молчание длилось еще несколько секунд, а затем в рядах учеников, преподавателей и выпускников поднялся ропот. Нестройный, слов было не разобрать. Некоторых, по-видимому, поразило, что он говорит на нашем языке. Другие повторяли его имя, как оберег или заклинание: «Элиман… Элиман…» Кое-кто спрашивал, где находится (или что такое) Сенегал. Но больше всего собравшихся впечатлила последняя фраза: «Я хочу стать писателем». В этих словах было нечто наивное. Они превратили бы в посмешище любого нахального графомана, который едва вышел из подросткового возраста, но в мечтах уже видит себя Стендалем или Флобером. Такие слова не говорят наобум, особенно на подготовительных курсах лицея, где человек зачастую осознает, что умения строить фразу, мягко говоря, недостаточно, чтобы стать даже самым скромным писателем. Но, когда эти слова произнес Элиман, я почувствовала, что они продиктованы не одним только тщеславием. Надо было, чтобы он доказал это, чтобы он выдержал, не сломался под градом насмешек, которые не замедлят обрушиться на него (негр, существо, стоящее на чуть более высокой ступени развития, чем примат, вознамерилось стать писателем!). Но в его голосе, в его взгляде горел какой-то огонь. Мы с Шарлем уловили это.
В первый год учебы он жил в интернате. Мы с Шарлем справлялись о его успехах, и очень скоро нам стало ясно, что у него нет необходимости, как говорят, адаптироваться к новому окружению. Складывалось впечатление, что он жил здесь всегда или что готовился к этому заранее, у себя в Сенегале. Преподаватели, с которыми мы беседовали, утверждали, что у него очень хорошая подготовка по литературе и философии. Но откуда? Может, он был одним из тех африканских колдунов, которые будоражат воображение европейцев, если речь заходит о Черном континенте? Одно было ясно: по уровню знаний и по человеческой зрелости он был на голову выше своих юных однокашников, что вызывало не только восхищение, но и ненависть.
Однажды, незадолго до осенних каникул, Шарль сказал, что мы должны поговорить с Элиманом начистоту. И мы назначили ему встречу.
«Мы владельцы издательства, – сказал Шарль. – И хотели встретиться с вами, потому что не забыли ваши слова: “Я хочу стать писателем”. Вы все еще хотите им стать?»
Я добавила:
«Нам бы хотелось почитать что-нибудь ваше, если у вас есть рукопись».
Он посмотрел на нас испытующим взглядом, затем дал нам адрес кафе недалеко от площади Клиши, где он писал во время своих нечастых вылазок в город.
«Во время каникул я буду там каждый день, в послеобеденное время, начиная с трех часов».
После этого он встал, попрощался и ушел. В первый же день каникул мы пришли в этот ресторан у площади Клиши. И почти все дни, когда не было занятий, мы приходили туда к нему в одно и то же время. Мы еще не были друзьями, но первые настоящие беседы и споры у нас произошли именно там.
