– Это правда. Председателю жюри, Рони-старшему, понравились мотивы сверхъестественного в романе. А вот Рони-младший, как говорили, был от него не в восторге. Люсьен Декав находил книгу дерзкой. Быть может, даже чересчур дерзкой. Доржелес, который воевал бок о бок с сенегальскими стрелками и проникся к ним глубоким уважением, дал понять, что поддержит «Лабиринт бесчеловечности». Леон Доде якобы сказал кому-то из журналистов: «Единственное, что мне не нравится в книге, это ее издатель – Элленстейн, еврей!» Леон Ларгье назвал язык романа чудовищным. По мнению Франсиса Карко, у автора был свой стиль. Поль Неве, напротив, считал, что в книге вообще нет стиля. Но, так или иначе, разговоры о ней велись.
– И это не подняло настроение Элиману?
– Его не особенно волновала Гонкуровская премия. Во время наших встреч он без конца повторял, что его не поняли и что это преступление. Мы испытывали чувство беспомощности. Что бы мы ни предпринимали, он был безутешен. Именно в этот момент вы написали Шарлю и мне и попросили организовать встречу с ним. Разумеется, он категорически отказался давать интервью, но не возражал против того, чтобы с вами встретились мы с Шарлем.
– Но все же что его так мучило? То, что мы не распознали плагиат, о котором потом написал Вайян? Все эти скрытые заимствования, их виртуозное вживление в текст?
– Нет, вы не понимаете – не понимаете даже сегодня, спустя десять лет. Его угнетало то, что вы видели в нем не писателя, а героя газетной шумихи, этакого негра-вундеркинда, пешку в идеологической борьбе. Из всех ваших статей лишь в очень немногих шла речь о тексте книги, о его писательской манере, о его творчестве.
– Простите, но ведь и вы с Шарлем видели в нем негра-вундеркинда…
– Ничего подобного, – отрезала она. – Мы видели в нем выдающегося писателя, а не ученого негра. В отличие от всех вас. Для вас он был вроде диковинного зверя, которого показывают на ярмарках. Вы привлекли к нему всеобщее внимание, но не как к талантливому писателю, а как к обитателю некоего человеческого зоопарка. Превратили в объект унизительного любопытства. Еще и поэтому он боялся появляться на людях. Вы его убили.
– Его убили Анри де Бобиналь и Поль-Эмиль Вайян. Это они подняли тему плагиата. Кстати, вы знали, что статья Бобиналя…
– …Насквозь лжива? Да, знаю. А еще знаю, что Бобиналь умер. Когда его статья появилась в газете, мы сразу пошли к Элиману. Он сказал, что профессор все наврал, потому что народ бассеров никогда не жил в Сенегале. Бобиналь сам выдумал этот миф. Шарль хотел написать опровержение, но Элиман был против. Заверил нас, что из принципа не хочет высказываться и ничто не заставит его нарушить молчание. Однажды вечером мы зашли к нему. На улице бушевала гроза. Мы сказали ему, что он эгоист, что в этой истории пострадал не он один: мы, его издатели, тоже оказались на линии огня. Шарль сказал: хочешь ты или нет, но я напишу опровержение, необходимо вступиться за честь книги, за честь издательства, за всех нас. Он не потерпит, чтобы чья-то ложь погубила «Жемини», он не будет сидеть сложа руки. Элиман, конечно, пробовал отговорить его. Оба разгорячились, дело дошло до драки. У Элимана было преимущество в росте и силе. У Шарля, при всей его отваге, не было ни единого шанса. Я кричала, умоляла их остановиться, но они меня не слушали, а за окнами гремел гром. В какой-то момент, когда Шарль лежал на полу, почти без сознания, с разбитым лицом, Элиман сказал: «Я остановлю все это. Так надо». Он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько всего – мольба, слезы, страдание, любовь… Но больше он ничего не сказал. Быстро собрал кое-какие вещи и ушел из дома, в грозу. Это была наша с ним последняя встреча.
Выдержав небольшую паузу, я спросила:
– После этой ссоры вы с ним больше не виделись? Никогда?
