Сейчас, когда я пишу эти строки, я думаю о нем, где бы он ни находился. И думаю также о тех, кто был его друзьями: о Терезе Жакоб и Шарле Элленстейне. Им я посвящаю это эссе.
Подъезжая к Парижу, Шарль Элленстейн, разумеется, не знал, где Элиман (не знал даже, в Париже ли еще его приятель). А главное, Шарль не имел представления, что ждет его в столице. Кое-какие слухи до него, конечно, доходили. Но темперамент Шарля Элленстейна и усвоенная им культура не позволяли ему верить этим слухам. Он привык думать, что чувство меры и разум – неотъемлемые качества человека. А в отвратительных слухах, которые до него доносились, все противоречило чувству меры, все выходило за рамки разумного.
Строго говоря, Шарль Элленстейн не был
Шарль Элленстейн вспоминал своего друга. Они расстались, толком не попрощавшись. Он жалел об этом. Вот почему он возвращался в Париж: чтобы исправить прошлую ошибку (Элленстейн принадлежал к тем людям, которые считают это возможным). Он ехал сюда ради Элимана, ради Терезы и в какой-то мере ради себя.
Несколькими днями ранее, в Кажаре, его захватило и подавило чувство вины. Шарль Элленстейн подумал, что не сможет больше трусливо отсиживаться под уничтожающим взглядом Терезы, которая с момента их бегства начала его презирать. И он решил, что отправится в Париж один, ничего не сказав ей. Проводник, который помог ему нелегально перейти демаркационную линию между свободной зоной и зоной оккупации, сказал, что он идет навстречу смерти.
Стоял июль 1942 года: они с Терезой не видели Элимана почти четыре года. Они писали ему, но он ответил всего однажды. Летом 1940 года он прислал что-то вроде прощального письма и закончил его такими словами: «Теперь, когда все свершилось или скоро свершится, я могу наконец вернуться к себе». В последний раз, когда они его видели, в ту незабываемую грозовую ночь, когда между ними все оборвалось и едва не обернулось трагедией, они были у него дома, в комнате, которую он снимал на последнем этаже многоквартирного дома, недалеко от площади Республики.
Шарлю эта комната была известна как его последний адрес. Поэтому он собирался начать поиски с нее.
Хоть Шарль и готовился услышать нечто подобное (нельзя достойно приготовиться к разочарованию), все же при известии, что Элиман здесь больше не живет, его охватили досада и растерянность. Консьержка (та же, что раньше) сказала, что Элиман съехал еще до войны – за это она ручается. Элленстейн спросил, знает ли она, куда он отправился. Консьержка ответила, что этот африканец никогда не отличался разговорчивостью, но, как ей показалось, он планировал перебраться куда-то на южную окраину города, в район Орлеанских ворот. Информация скудная и ненадежная, но больше у Элленстейна ничего не было, и он решил ориентироваться на этот даже не след, а скорее шорох в плотной стене джунглей.
Он пересек город пешком; несколько раз ему приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Стоило Элленстейну сделать несколько шагов, как сердце начинало неистово колотиться и он, еще молодой и вполне здоровый мужчина, спрашивал себя: неужели эти приступы одышки вызваны только сменой климата. Наконец он подозвал проезжающий мимо велосипед с коляской, и водитель, плечистый толстоногий здоровяк, прекрасно знающий Париж, отвез его к Орлеанским воротам. Глядя на разворачивающийся перед ним город, Шарль Элленстейн начинал понимать, почему у него так колотится сердце. Он закрывал глаза, и сердце возвращалось если не к привычному, то во всяком случае к менее изнурительному биению, но ему казалось, что от этого его тревога только усиливается. Не то чтобы он не узнавал город: им владело чувство, что город не узнает его. Или, наоборот, его узнает здесь каждая улица, его разглядывает каждый дом. Весь город шептал его имя, и это его пугало. Он пытался совладать со страхом. Страх исчез, лишь когда он остался один. Ему удалось снять номер в гостинице «Звезда» на улице Куэдик, в нескольких сотнях метров от Орлеанских ворот.
