– Никогда. Правда, он дал о себе знать, хоть и много позже. В ту ночь, когда они подрались, мы после его ухода остались у него в квартире. Я помогла Шарлю встать, обработала его рану. Он сказал, что все это – невообразимая глупость, просто сумасшествие. Расплакался и сказал, что это он виноват, что он не должен был втягивать Элимана в эту затею с писательством. Мне он в этот момент был мерзок, я ненавидела его за слабость, а главное, за покровительственное отношение к Элиману, за самомнение. С чего он взял, что без его поддержки Элиман не начал бы писать? Но я ничего ему не сказала, и мы остались в квартире Элимана, ожидая, когда он вернется. Однако в ту ночь он не вернулся. И назавтра тоже. Мы вернулись домой. В последующие дни Элиман не появлялся. Консьерж сказал, что не видел его уже несколько дней. Мы начали подозревать худшее. Искали его всюду: в кафе, в барах, в парках, в книжных магазинах, во всех тех местах, где мы бывали вместе и где ему нравилось. Мы обошли все клубы свингеров, которые посещали вместе с ним. Но он как сквозь землю провалился. Мы уже собирались подать заявление об исчезновении человека, когда появилась статья Вайяна. Для нас это было последним ударом: речь шла о плагиате в полном смысле слова, что подразумевало юридическую ответственность. Газеты раздули эту историю, в дело вмешалось правосудие. Наследники некоторых авторов потребовали возмещения ущерба. Для нас с Шарлем это было хуже всего. Мы получили кучу писем с угрозами, суд принял решение не в нашу пользу, общественность негодовала, и за отсутствием автора (Элиман так и не нашелся) всю вину за случившееся возложили на издателей. Пришлось уничтожить весь тираж «Лабиринта бесчеловечности», изъять из магазинов и со складов все непроданные экземпляры. Мы потратили все свои деньги на адвокатов и на компенсации наследникам и трем нашим сотрудникам. После этого у нас почти ничего не осталось. Мы закрыли «Жемини», продали нашу маленькую квартиру и по настоянию Шарля уехали из Парижа. Сначала мы поселились в Кажаре, в ожидании, когда шум уляжется. Мне это было не по душе: я терпеть не могла дом в Кажаре, который унаследовала от родителей; плюс меня не покидало чувство, что в Париже мы оставили наши мечты, нашу молодость и, конечно же, Элимана.
– Во время судебного разбирательства вы ничего о нем не слышали?
– Нет. На нас навалилось столько неотложных дел, что просто некогда было справляться о нем. Было только одно желание: выбраться из этой передряги. Он не приходил в суд, не писал нам. Исчез. Я подумала, что он умер. Даже говорила себе, что так даже лучше: по крайней мере, смерть объяснила бы его молчание.
– Процесс длился больше месяца. Где он был и чем занимался все это время?
– Не знаю. В письме, которое мы от него получили, об этом не говорилось.
– Когда он вам написал?
– Два годя спустя, в июле 40-го. Мы уже полтора года провели в Кажаре и знали, что нескоро оттуда уедем – война продолжалась. Разумеется, мы писали ему на его парижский адрес. Но не получали ответа. А потом в один прекрасный день от него пришло письмо.
– И что было в этом письме?
Тереза Жакоб ответила не сразу. Несколько секунда она молча смотрела на меня, затем произнесла:
– Это очень личное.
– Прошу вас, мадемуазель Жакоб, я не…
– Не надо настаивать, Брижит. И не надо этих «мадемуазель Жакоб». Называйте меня Терезой. Это личное письмо. Могу привести вам только последнюю фразу: «Теперь, когда все свершилось или скоро свершится, я могу наконец вернуться к себе».
– «Вернуться к себе?» То есть в Сенегал?
– Вы не понимаете. Шла война. Страна была под оккупацией. В тот момент у него не было возможности уехать в Сенегал. «Я могу наконец вернуться к себе» могло означать только одно: снова начать писать.
– А что означало «все свершилось или скоро свершится»?
– Что он начнет все сначала, когда отбудет наказание.
– Какое?
– Наказание, к которому в 1938 году его приговорили все, в том числе вы: быть непонятым. «Все свершилось» означает: «До меня наконец дошло: в литературе очень редко бывает, чтобы тебя поняли, более того – ты должен делать все, чтобы тебя поняли не до конца, если ты писатель. Теперь я могу писать без опасений, что меня не поймут, поскольку больше не стремлюсь быть понятым». Вот что это означало.
– Ну, это только ваша интерпретация.
– Предложите свою, если хотите.
– Вы сохранили письмо?
– Если бы и сохранила, то не показала бы вам.
– Вы ему ответили?
