Немного расслабившись, Элленстейн сел писать письмо Терезе, чтобы успокоить ее, сообщить, где он, и объяснить причину отъезда. Он отчитался о том, как провел свой первый день в Париже; добавил, что ему ее не хватает, и поделился планами на завтра (побродить в районе Орлеанских ворот, может быть, заглянуть в мэрию в надежде обнаружить след Элимана). В конце письма он признался Терезе, что, передвигаясь по оккупированному Парижу, полному немецких солдат и офицеров, увешанному нацистскими плакатами и свастиками, почти обезлюдевшему, с мелькающими там и сям желтыми звездами, он ощутил, что
Живот сводило от страха, но он решился выйти из гостиницы, чтобы бросить письмо в ящик. Но город больше не шептал его имя, и страх улетучился. Ночью ему приснился отец, Симон Элленстейн. Он стоял в центральном проходе синагоги и спорил с каким-то человеком, которого Шарль мгновенно узнал: да это же фюрер. Шарль Элленстейн не понимал их разговора: они изъяснялись на каком-то странном языке, смеси арабского и немецкого с вкраплениями древнееврейского, который в сочетании с гитлеровским надсадным пафосом превращался в рев самолета с докрасна раскаленными лопастями винтов. Симон Элленстейн, со своей стороны, отвечал ему спокойно и твердо, если и жестикулировал, то скупо и сдержанно – в отличие от фюрера, который все время дергался. Шарлю было трудно определить (во всяком случае во сне, потому что после пробуждения это казалось очевидным), какую окраску – комическую или трагическую – придает происходящему этот контраст в манере речи и поведения. В нескольких метрах от спорящих на скамье сидел еще один человек; он то ли молился, то ли дремал, то ли просто размышлял. Элленстейн видел его со спины и, кажется, узнал в нем самого себя. Он прошел между отцом и фюрером, которые его не замечали, как если бы он был невидимым. Взглянув на отца с близкого расстояния, он согласился с мамой, утверждавшей, что у них одинаковая линия подбородка. В лицо фюрера он не всматривался: тот являл абсолютное сходство с фюрером, без каких-либо сюрпризов. Не вмешиваясь в спор, он прошел дальше, к мужчине на скамейке. Без сомнения, это он. Но, приблизившись, вместо своего лица он увидел лицо Элимана. И заметил, что тот не спит: он мертв. Шарля охватил ужас, ему захотелось закричать, но тут раздался голос отца, который сказал по-французски: «Шарль, ты уже ничем не можешь ему помочь». А Гитлер добавил (на смешанном языке, но Шарль его почему-то понял): «Ты уже ничем не можешь себе помочь».
Шарль проснулся весь в поту и несколько секунд не мог успокоиться, но потом сказал себе, что это всего-навсего страшный сон, а он верит снам не больше, чем слухам. Выпил стакан воды и снова заснул. Остаток ночи прошел спокойно.
Читатель, который знает жизнь, разумеется, уже догадался, что на следующий день Шарлю Элленстейну не довелось случайно столкнуться с Элиманом. Однако в середине того же дня у него произошла другая, совершенно неожиданная встреча. Сидя на скамейке на улице Алезиа, он размышлял о том, не была ли его идея поехать в Париж абсурдной или даже самоубийственной, когда мимо него прошла какая-то женщина, но тут же вернулась. Остановившись перед ним, она спросила: «Месье Элленстейн?» Он смотрел на нее, не узнавая, почти уверенный, что никогда ее раньше не видел, хотя она выразительно улыбалась ему, давая понять, что они знакомы. Он рылся в памяти, пытаясь вспомнить это лицо. Безуспешно.
– Шарль, это вы? – спросила она.
– Да, но… Простите, я…
– Неужели я так изменилась? Это я, Клер. Мадемуазель Ледиг.
Шарль Элленстейн поколебался с полсекунды, но затем лицо мадемуазель Ледиг совместилось с ее именем, и он вспомнил. Непростительно, что он мог забыть лицо женщины, несколько лет проработавшей секретарем в его издательстве. Он рассыпался в извинениях, уверяя ее, что она совсем не изменилась (хотя это не так) и что он просто глубоко задумался (а вот это правда). Чтобы окончательно загладить свою оплошность, он предложил ей что-нибудь выпить, и она согласилась, сказав, что у нее есть немного времени. Она посоветовала зайти в кафе в нескольких минутах ходьбы отсюда, где у нее назначена встреча. Она заказала чай, он – пиво. Они, как и следовало ожидать, говорили о «Жемини» и о тех славных временах, когда издательство располагало средствами и работало нормально, несмотря на свои скромные размеры и высокие, однако (или следовательно?) не слишком афишируемые профессиональные амбиции. Над ними нависала тень «Лабиринта бесчеловечности», но ни Элленстейн, ни Клер не упоминали в разговоре эту книгу. Он спросил, удалось ли ей после закрытия «Жемини» найти работу.
– Больше, чем работу, Шарль. Я нашла друга. Возможно, скоро я выйду замуж.
Шарль Элленстейн поздравил ее. Мадемуазель Ледиг сдержанно поблагодарила, явно испытывая неловкость. Шарль, заметив это, спросил, в чем дело. Она ответила не сразу.
