– Мой жених… знаете, я думаю, вы поймете, ведь вы – человек без предрассудков, видите ли, он… немецкий офицер. Но он не такой, как другие! – поспешно добавила она почти с мольбой в голосе.
Шарль Элленстейн не знал, что сказать, но через несколько секунд произнес:
– Ну, бывает. Я не склонен вас осуждать.
Некоторое время они сидели молча. Затем Шарль спросил, известно ли ей что-нибудь о Пьере Шварце и Андре Мерле, ее бывших коллегах по «Жемини». Клер ответила, что нет. И, чтобы между ними опять не возникла неловкость, спросила бывшего работодателя, что он делает в Париже:
– Я думала, вы уехали. Навсегда. Вы решили вернуться?
– Нет, я действительно уехал навсегда. В Париже я только со вчерашнего дня. Остановился недалеко отсюда, в отеле «Этуаль», на улице Куэдик.
– О, я прекрасно знаю этот отель. Я пыталась наняться туда на работу после закрытия «Жемини», но в итоге работаю в другой гостинице.
– Понятно… Я приехал в Париж, чтобы…
В точности как она несколько минут назад, он замешкался с ответом:
– Я разыскиваю Элимана.
– Элимана?
– Да, автора «Лабиринта бесчеловечности», вы, наверное, помните… Знаю, вы никогда его не видели, но…
– Верно, я его не видела, а вот Йозеф видел. Он говорил мне.
– Йозеф – это немецкий офицер, с которым вы встречаетесь?
– Да. Он познакомился с Элиманом. И я знаю: если бы не эта книга, Йозеф никогда не заговорил бы со мной.
Шарль Элленстейн допил пиво. Клер поведала ему свою историю. После закрытия «Жемини» она поступила на работу администратором в маленький отель, переделанный из старинного особняка на Монпарнасе. До начала войны она успела проработать там всего три месяца; когда в 1940 году немцы прорвали фронт и уже приближались к Парижу, она, в отличие от многих коллег, осталась в городе. Она приняла это решение потому, что любила свою работу, а еще потому, что ехать ей было некуда. Оккупанты сразу реквизировали этот очаровательный отель и разместили в нем офицеров, красавцев-офицеров в начищенных сапогах, отутюженных мундирах с золотым шитьем на погонах, элегантных и горделивых, как древнегреческие архонты на параде. Среди них особенно выделялся Йозеф Энгельман, капитан немецкого генерального штаба в Париже. Убежденный франкофил, до войны он не раз бывал в Париже и прекрасно знал французскую поэзию. Он читал ее в подлиннике, хотя смысл отдельных слов и образов от него иногда ускользал, в частности в стихах поэта, которого он ставил даже выше священного созвездия Лотреамон-Бодлер-Рембо: Стефана Малларме.
Однако военные подвиги Энгельмана и отвага, проявленная им во время французской кампании, не оставляли сомнений в его преданности Фатерланду. Более того, в бою он отличался особой жестокостью, что объяснял желанием рассеять любые подозрения на свой счет. После победы над Францией он опять стал мягким, впечатлительным эстетом. Свободное от службы время он тратил на чтение, поиск редких книг или прогулки по любимому городу. Среди книг этот малообщительный человек чувствовал себя комфортнее, чем среди людей. Иногда, впрочем, его видели на приемах и вечеринках, где он увлеченно спорил с Эрнстом Юнгером; этих двоих часто сравнивали между собой, хотя Юнгер обладал обаянием и авторитетом, которых был лишен Энгельман. Он не был писателем, и его не тянуло взяться за перо. Читать и любить поэзию – этого ему хватало.
Энгельман несколько раз видел в отеле Клер Ледиг и обратил на нее внимание. Он вступился за нее, когда начальство хотело посадить на ее место чистокровную немку. Энгельман объяснил им, что фройляйн Клер, родившаяся в Эльзасе до заключения Версальского договора, хоть и вполне интегрировалась во французское общество, все же никогда не забывала о своих немецких корнях. Кроме того, заметил Энгельман, она одинаково свободно говорит по-немецки и по-французски, что в сложившихся обстоятельствах является бесспорным преимуществом: она могла бы стать ценным союзником Рейха. Ему нравилась эта девушка, но дело тормозилось из-за его несколько старомодной манеры ухаживания. И вот однажды капитан Энгельман принес с прогулки книгу, которую приобрел за кусок хлеба у одного коллекционера. У стойки администратора он на безупречном французском (правда, дальнейшая беседа протекала на не менее изысканном немецком языке) спросил Клер, читала ли она эту книгу, которая произвела на него огромное впечатление.
