Элленстейн долго сидел в баре у площади Клиши. Элимана он так и не дождался и решил уходить, но перед этим написал Элиману записку, которую оставил хозяину. В ней говорилось, что он будет приходить сюда каждый день к шести вечера. А еще – что он скучает по Элиману, что Тереза тоже скучает по нему и что он сожалеет о том, что произошло между ними при их последней встрече. В конце он упомянул Клер Ледиг и капитана Энгельмана. Не думал, писал он, что в нынешние времена мне придется за что-то благодарить немецкого офицера, но именно благодаря этому Энгельману, с которым ты, кажется, знаком, у меня появился шанс найти тебя здесь, дружище. Элленстейн отдал письмо хозяину, вернулся к себе в гостиницу и сел писать другое письмо, на этот раз Терезе Жакоб.
(Проницательный читатель, конечно, уже понял, что Элленстейн так и не дописал это письмо, а если и дописал, то сжег, когда понял, что в дверь его комнаты стучится мрачная тень, прорезаемая двумя беззвучными молниями. Эта тень, спрятавшись, терпеливо ждала его возвращения в гостиницу «Этуаль». Читатель также понял, когда – и при каких обстоятельствах – закончил свои дни Шарль Элленстейн. Но, несмотря на ночь и туман, несмотря на две молнии, окруженные тьмой, Шарль Элленстейн не выдал ни одного имени, ни одного адреса, ни одного секрета.)
– Когда я дочитала, Диеган, – сказала Сига Д., – Брижит Боллем продолжала сидеть неподвижно, закрыв глаза, так долго, что я подумала: наверное, она заснула под мое чтение. Я уже собиралась кашлянуть, когда она, не открывая глаз, произнесла:
– Есть несколько удачных фраз, но в целом расследование абсолютно провальное, да и написано неважно. Вы не находите?
Я ничего не ответила. Она открыла глаза, посмотрела на меня и сказала:
– Знаю, я очень плохой интервьюер. Десять лет я размышляла об Элимане, а в 1948 году, когда встретилась в Тароне с Терезой Жакоб, то не задала ей ни одного вопроса из тех, что следовало задать. Я и правда никудышный интервьюер. К счастью, никто больше не читает это расследование и никому уже не интересно, кто такой Т. Ш. Элиман.
Тут она от души расхохоталась, а я не знала, как мне себя вести. Поэтому, Диеган, я просто смотрела, как она смеется над собой, над своим расследованием, которое считает провальным, или над тем, что в 1985 году никто уже не знает, кто такой Элиман.
– А ты, – спросил я у Сиги Д., – ты тоже считаешь ее расследование провальным?
– Нет, я бы так не сказала. Недостаточно полное – да, но не провальное. Никакое расследование не может быть абсолютно полным, по крайней мере, в том случае, когда его темой служит чья-то жизнь. Оно может существовать только в виде фрагментов. Если эти фрагменты соединить, плотно пригнать друг к другу, то они могут покрыть достаточно большой кусок жизни, но и тогда останется много пустот. Сама жизнь бунтует против претензии расследования на всеохватность. Я сейчас говорю о жизни только в ее внешних проявлениях, которые могут стать объектом расследования. Потому что психологию человека, жизнь его духа, жизнь его души, его внутреннюю загадку расследовать нельзя. Чтобы получить представление об этом, нужно либо услышать признание, либо заняться дедукцией, либо построить гипотезу. А насчет жизни Элимана… Брижит Боллем изучила только одну ее часть. Мне было известно кое-что из его детства – по рассказам отца. У меня – начальный период, у нее – заключительный. Многих частей не хватало. Но ее расследование не было провальным. Я так не считаю.
– А почему она так считала? Ты у нее не спросила?
– Не получилось. Я хотела спросить. Но она, перестав смеяться, сказала: «Никому уже не интересно знать, кем был Элиман. Кроме вас, конечно. И меня – в какой-то степени. Но мне осталось жить не так много. Я теперь стараюсь думать о более легкомысленных вещах. И мне это начинает удаваться – после того, как меня долго преследовал Элиман».
– Преследовал? – удивился я.
– Я отреагировала на это слово точно так же, как ты, Диеган. «Преследовал?» – повторила я. Но Брижит Боллем встала и вышла из гостиной. Через две минуты она вернулась с другой книгой. Это был «Лабиринт бесчеловечности». Я ее сразу узнала. В книгу были вложены два конверта. Боллем села на диван и сказала:
