Затем я открыла второй конверт. Там была черно-белая фотография. На переднем плане, слева, с самого края, был запечатлен молодой парень, стоящий вполоборота к фотографу; он смотрел вправо. На заднем плане была видна молодая женщина с развевающимися на ветру длинными темными волосами. Женщина смотрела вдаль. Фото было сделано на пляже. Позади плескалось море, не вполне спокойное, с вскипающей на волнах пеной. Слева высилась гряда скал с острыми вершинами. И надо всем этим – пустое, без облаков, небо. По одежде этих двоих легко догадаться, что на пляже холодно. В женщине я узнала Терезу Жакоб. Парнем, как подсказала мне интуиция, был Элиман. Фотографировал их, очевидно, Шарль Элленстейн. Я перевернула фото. На обратной стороне не было ни даты, ни названия места. Фотография могла быть сделана между 1935 и 1938 годами, не раньше и не позже. Я склонялась к мысли, что это было в 1937-м: она создавала впечатление тесных дружеских отношений, даже близости между Элиманом и Терезой, а также между ними и Шарлем, который их снимал. Судя по всему, это происходило в тот период, когда их дружба была прекрасной и чистой, как небо над пляжем. Возможно, тогда Элиман уже тесно общался со свингерами. Возможно, я ошибаюсь. Я долго смотрела на фотографию, не в силах оторвать взгляд от Элимана; я увидела его впервые. Кстати, вот вам одна из причин, почему я считаю себя никудышным интервьюером: когда в 1948 году я беседовала с Терезой Жакоб, мне даже в голову не пришло спросить, есть ли у нее фотография Элимана. Вам не кажется странным, что все эти годы я искала человека, который стал мне как родной, но совершенно забыла, что никогда его не видела, и встреться он мне на улице, я не смогла бы его узнать? И вот я смотрела на его лицо. Это было лицо мужчины, но в нем сохранилось что-то от неукротимой юности. На самом деле я видела только половину лица – на вторую легла тень. То есть я видела один глаз, половину лба, половину носа, часть рта, а остальное приходилось довообразить. Но видимой части было достаточно, чтобы получить представление о его внешности. Я внимательно смотрела на Элимана. Какое странное выражение лица: он улыбается (или гримасничает), но при этом его занимает (или забавляет) некто или нечто, находящееся справа. Он щурится и словно бы собирается что-то сказать – если только Шарль не сфотографировал его ровно в тот момент, когда он успел это произнести. Над правым глазом заметно углубление, которое подчеркивает рисунок его надбровной дуги. Выразительное лицо. А главное, красивое. Красивое, потому что выразительное, красивое, потому что значительное. На самом деле картину оживляет Тереза Жакоб. Это ее гордая осанка, ее развевающиеся волосы, ее взгляд, устремленный к горизонту, придают снимку красоту и таинственность. Я чувствовала упругий ветер. Чувствовала запах моря. Чувствовала холод. А главное, чувствовала, что, едва щелкнет затвор, Элиман повернется к ней, к Терезе, чтобы смотреть на нее и на море. А за объективом я видела Шарля, да, Шарля с его голубыми глазами, которые остаются грустными, даже когда он улыбается, с откинутыми назад белокурыми волосами и сигаретой в зубах, в момент, когда он готовится запечатлеть эту сцену.
– Извините, что перебиваю, Брижит, – сказала я, – вы сохранили это фото?
– Конечно же, я его сохранила, мадемуазель. Оно здесь, в этой книге. Как и пресловутое письмо. Фотография и письмо – в этих конвертах, вложенных в мой старый экземпляр «Лабиринта бесчеловечности». Вы можете взять их с собой.
– Она отдала тебе оба конверта?
– Да.
– Значит, фото и письмо у тебя?
– Одно – да, другое – уже нет.
– Нельзя ли яснее: что у тебя осталось – фотография или письмо?
– Терпение, Диеган. Скоро ты будешь знать все, что знаю я. Так что позволь мне без спешки воспользоваться тем маленьким преимуществом, которое у меня перед тобой еще есть.
– Прекрасно. Так что произошло дальше между тобой и Боллем?
– Она дала мне эти два конверта. И я открыла их. Как и она, я долго разглядывала фотографию. Ведь я впервые увидела Элимана. Боллем сказала правду: он был очень красив, молодой, но зрелый. Я уже видела эти черты. Мне не нужно было рассматривать его лицо анфас и детально, чтобы отметить смутное, неуловимое, но несомненное сходство с моим отцом. Это бросалось в глаза.
– Значит, это был он?
– В смысле?
– Тот незнакомец, который спас Марем в «Элегии черной ночи», когда она истекала кровью на улице Дакара?
