Поскольку я неизменно отвечала отказом на предложения клиентов пойти с ними в номер, очень скоро меня стали приглашать чаще других. Люсьен и Андреа никого не принуждали. Мы имели право говорить «нет». Но в «Вотрене» твое «нет» действовало ровно один вечер. Назавтра все начиналось снова. Новые попытки. Новые уговоры. Рассуждения о том, что со временем я буду смотреть на это иначе, а мои принципы будут постепенно осыпаться, как ветхая стена. Они делали ставку на податливость человеческой души, на ее жажду жизни, ее слабость, ее корыстолюбие.
Но я по-прежнему не соглашалась. Одни объясняли мои постоянные отказы ханжеством, другие – желанием набить себе цену; некоторые утверждали, что я фригидна. И никому не приходило в голову, что мне попросту скучно этим заниматься.
Скоро остались только две девушки, которые не соглашались уходить с клиентами: Дениза и я. Две неуступчивые негритянки (Дениза в этой ситуации, конечно же, переходила – или возвращалась – в категорию чернокожих). Фантазия у клиентов разыгрывалась. Какими только прозвищами нас не награждали: «Черная Гвардия», «Монашки-Близняшки», «Черные Девственницы», «Неуловимые Сучки», «Неприкасаемые» и еще много других, которые я уже забыла… Нас с Денизой это забавляло. Люсьен и Андреа специально ставили нас в одну смену, зная, что, помимо завсегдатаев, придут новые клиенты – поглазеть на нас из любопытства или попытаться взломать «Черную Задвижку» – это было еще одно из наших прозвищ.
Он начал приходить в начале 1985 года, в середине января. Клюнул на приманку, в которую превратили нас с Денизой? Не знаю. В первые вечера в «Вотрене» я его не видела. Это Дениза показала мне его однажды вечером. Мы танцевали, и вдруг она слегка наклонила голову в его сторону. И я впервые его увидела: он сидел один, в углу, спиной к залу. Когда мы с Денизой закончили танец и встретились в раздевалке, она сказала:
– Видела, африканский принц вернулся?
– Ни разу его здесь не замечала.
– Ты или очень плохо видишь, или очень рассеянная. У нас в клубе не так уж много черных клиентов. А таких, как он, что черных, что белых, вообще никогда не было. Он приходит каждый вечер, вот уже неделю, и садится на одно и то же место.
Я повторила, что никогда не замечала его, и это, в общем, неудивительно, если он всегда садился спиной к залу и носом к стене. Дениза сказала, что одно это уже должно привлечь к нему внимание. Возможно, она была права, но я его не видела, вот и все.
– Все остальные девушки без конца говорят о нем, – сказала она. – Он будит мечты. Он очень богат.
– Почему вы так решили?
– Не притворяйся, дорогая. Раз ты видела его, то не могла не заметить, что он не похож на наших обычных клиентов. Это дипломат. А может, министр. Он курит дорогие сигариллы. Может, это даже какой-нибудь президент. Знаешь, один из тех, кто, как рассказывают, приезжает в Елисейский дворец с чемоданом денег. У Франции сложные отношения с бывшими африканскими колониями, и ты это знаешь лучше меня, верно? Он же из Африки, как и ты. Представь себе: ты его охмуряешь, приглашаешь меня, нам больше не надо чахнуть над Шестовым или Ясперсом и мы сбегаем отсюда. Подумай об этом.
Я улыбнулась и не ответила. Мне очень нравилось читать Ясперса. Когда я впервые увидела этого парня, то даже не заметила, что он чернокожий, и уж тем более не подумала, что он богат. Единственное, что бросилось мне в глаза, когда я скользнула по нему взглядом, – это его одиночество. А ведь я видела в «Вотрене» много клиентов, которые сидели в одиночестве и молча пили, целиком во власти своих мыслей или алкоголя. Я бы даже сказала, других почти и не было. Но одиночество этого человека было какое-то особенное. Я не вполне уверена, возможно, мое воспоминание об этом моменте со временем исказилось. Но когда я думаю о нем, о мгновении, когда увидела его спину, я словно вижу цвет одиночества. Я тогда различила ауру вокруг него. Как бы ореол тускло-пурпурного цвета, с зеленым ободком, оттенок которого я не смогла бы назвать – я плохо разбираюсь в нюансах зеленого. Пожалуй, это был желтовато-зеленый. Это длилось секунду-другую, затем я снова сосредоточилась на танце и подумала, что я, должно быть, переутомилась, если вижу ореол вокруг незнакомых мужчин.
Когда мы собрались домой, клиенты уже начали расходиться. Я взглянула на столик, за которым сидел тот парень. Его там не было.
В следующие несколько дней он не возвращался. Прошли две, три, пять недель – его не было. Я смеялась над Денизой, говорила, что девушки столько мечтали о нем, так расхваливали его, придумывали ему такую захватывающую биографию, что в результате навели на него Черную Пасть (так у нас называют порчу). Проще говоря, сглазили. Разумеется, для наших надежд не могло быть ничего губительнее Черной Пасти. Ты, объясняла я Денизе, прогнала несметно богатого африканского принца, и теперь нам придется до конца нашей жалкой жизни чахнуть над немецкими философами и крутить попой у шеста в «Вотрене».
