Я смотрела, как она медленно поднимается по лестнице, и думала: какая же она высокая и красивая. Я разглядывала ее длинные ноги, слушала страстную исповедь ее бедер, смотрела на ее великолепные ягодицы, которым у нас завидовали все, не исключая меня, следила за покачиванием ее обнаженных плеч, задержала взгляд на ее затылке; я разглядывала все это, и одновременно с восхищением, которое вызывало прекрасное тело подруги, у меня возникло дурное предчувствие. Впрочем, когда восстанавливаешь в памяти события прошлого, легко присочинить ощущения, которые они у тебя будто бы вызвали. Возможно, на самом деле у меня не было никакого предчувствия, возможно, я просто любовалась победоносной женственностью Денизы, которая поднималась по лестнице, направляясь в шестой номер, где ее ждал незнакомец.
В тот вечер я почувствовала недомогание и попросила у Андреа и Люсьена разрешения уйти пораньше. Они меня отпустили. Я вернулась и написала письмо гаитянской поэтессе. О чем, уже не помню.
Прошло два дня. Дениза не появилась ни в аудиториях университета в Нантере, ни в клубе «Вотрен». Когда я спросила Андреа, предупредила ли она, что не придет, та ответила, что Дениза звонила, сообщила, что заболела и придет, как только почувствует себя лучше. Таким образом, в тот вечер я танцевала одна. Я чувствовала, что мне не хватает Денизы. Одинокий клиент тоже не пришел.
На следующий день я нашла в почтовом ящике ответ от Брижит Боллем. Она согласилась встретиться и приглашала меня к себе ровно через неделю.
Ты уже более или менее знаешь содержание нашей беседы, Диеган. К этому я еще вернусь. Но до визита к Брижит Боллем оставалась неделя, а пока я решила проведать Денизу. Она уже три дня не давала о себе знать, и я начала волноваться.
Дениза жила в южном пригороде Парижа, в маленькой, но уютной квартирке, которая была мне хорошо знакома. Она много раз приглашала меня туда, мы ели, занимались, встречались со студентами с нашего факультета, болтунами и занудами. Они цитировали философов, которых никогда не читали, или читали, но не поняли, и, скорее всего, не имели шансов понять в будущем. Обычно они наводили на меня жуткую скуку. Но на одну-две ночи, когда им нечего было сказать и оставалось только трахаться, они вполне годились.
Я подошла к двери квартиры Денизы. Звонка у нее не было. Я собралась постучать, как вдруг мне показалось, что я слышу внутри затихающее пение, последние слова какой-то песни, нежные и печальные. Мелодию я не узнала. Я замерла у двери, прислушалась. Тишина. Наверное, это было радио. По крайней мере, Дениза дома, подумала я тогда. Постучала три раза, подождала и, не дождавшись ответа, постучала еще три раза. Я все еще чтила ритуал, который надо было соблюдать у двери в омерзительную берлогу моего отца. Дениза не открывала. Наверное, вышла, подумала я. Или спит. Как ни странно, от этой мысли у меня словно камень с души свалился, как если бы увидеться с Денизой (для чего я, собственно, и пришла) вдруг показалось мне неуместным и опасным. Я уже собиралась сбежать по лестнице к выходу, когда дверь открылась, медленно и бесшумно, словно по собственной воле и без чьей-либо помощи. Я смотрела, как она поворачивается на петлях, будто ее толкал или тянул призрак, затем увидела Денизу – сначала ее руку, потом плечо и, наконец, лицо, вернее, часть лица. Другая часть лица, как и половина тела, были скрыты за дверью. Несколько секунд я вглядывалась в эту половину лица, ничего не говоря и пытаясь улыбнуться. Но, если мне это и удалось, то, боюсь, вместо улыбки у меня получился оскал мертвеца. А на лице (вернее, половине лица) Денизы нельзя было прочесть ничего. На лестничной площадке образовался сквозняк, потянуло сыростью.
– Входи, дорогая, – сказала Дениза. – А то замерзнешь.
