Она отступила на шаг от двери, давая мне пройти. Я шагнула вперед и очутилась в полумраке. Узкий коридор вел в гостиную. Окна были закрыты. Все выглядело обычным, было чисто и холодно. И все же в глубине души я была уверена, что эта комната готова рассечь пополам все, что в нее попадет; что она представляет собой мачете с только что наточенным клинком, который с нетерпением ждет жертву, чтобы изрубить ее на куски. Входи, повторил голос Денизы. Это ведь ее голос, подумала я, но почему-то я его не узнаю. У меня возникла догадка, что, если я повернусь спиной к этому голосу – не к Денизе, а именно к ее голосу, – это будет самоубийством. «Входи, не стой на пороге». В ее голосе не было ничего, что напоминало бы приказ. Скорее это походило на просьбу, но просьбу, обращенную к повелителю Преисподней. Я повиновалась и вошла. В это мгновение я была твердо уверена, что за дверью меня ждет не Дениза, а кто-то другой, чье присутствие я четко ощущала в квартире. Я переступила порог, сделала еще три или четыре шага вперед, стараясь не смотреть на пространство за дверью. Дверь захлопнулась за моей спиной. Коридор впереди казался бесконечным, он все тянулся и тянулся, словно не желая обрываться у двери гостиной. Я обернулась, стараясь выглядеть как можно более естественно. Я готовилась увидеть холодный блеск ножа, или черное дуло револьвера, или веревку с петлей.
Ничего подобного: передо мной стояла Дениза, одна, в темно-синем или темно-зеленом халате, который скрадывал ее прекрасно вылепленные формы. Она похудела, это было сразу заметно. Я спросила, как она себя чувствует. «Мне нужно еще несколько дней, чтобы окончательно прийти в форму», – сказала она, проходя по коридору. Поравнявшись со мной, она положила руку мне на плечо. Рука была холодная, как железная рукавица, забытая зимой на улице. А вот глаза, наоборот, горели, это я заметила сразу. Она сказала:
– Самое плохое уже позади, вчера я была не в состоянии пошевелиться или даже открыть глаза. У меня был сильный жар, и я была в его власти, я часами лежала с закрытыми глазами, это просто ужас, что происходит у нас под опущенными веками, я молилась, чтобы не умереть, жар начал медленно спадать, пришел врач, дал мне лекарства, еще несколько дней, и все будет в порядке, спасибо, что зашла, дорогая.
Она крепко сжала мое плечо, прежде чем убрать руку (но я еще долго потом чувствовала тяжесть и холод этой руки). Затем направилась вглубь квартиры, а я пошла за ней. Коридор снова обрел свою обычную длину.
Квартира состояла из единственной комнаты, которую Дениза разделила пополам с помощью большой японской ширмы. Ближняя половина выполняла роль гостиной и кухни. Другая, за ширмой, служила спальней, в ней также находились душ и туалет. Я села на диван. Дениза предложила мне чаю.
– Чай могу заварить и я, тебе лучше поберечь силы, – сказала я, но она непременно хотела сделать это сама.
Я осмотрелась. С тех пор как я приходила сюда в последний раз, ничего не изменилось. Но недавно возникшее ощущение, что в квартире, кроме нас с Денизой, есть кто-то еще, только усилилось. Кто-то, чье присутствие я ощутила за дверью, был здесь, в эту самую минуту, и его присутствие меняло все: расстановку книг на полках, количество чашек в шкафу для посуды, размер букв в афише на стене, улыбку родителей Денизы на фотографии, стоящей на буфете. Все это словно получило сокрушительный удар. Дениза возилась с чайником. Я смотрела на ширму. Третий человек мог находиться только внутри комнаты, а значит, за ширмой. Я чувствовала, что он там, серьезный и напряженный, готовый выйти из себя, стоит мне только шелохнуться.
Дениза оторвала меня от этих мыслей, протянув мне чашку чая и сев напротив. Несколько секунд мы обе молчали. Не прикасались к чаю. Мы держали чашки на коленях и искали, но не находили какой-нибудь предмет, на котором можно остановить взгляд. Пар, поднимавшийся над чашкой, грел мне подбородок, но руки, державшие чашку, оставались ледяными. Я наконец отпила немного чаю и стала рассказывать Денизе о делах в университете. Обещала принести ей конспекты лекций, которые она пропустила – по введению в философию Кьеркегора. Заговорила о «Философских крохах». Когда я умолкла, она задала мне вопрос, но не о Кьеркегоре:
– А что в клубе?
– В клубе? Там все хорошо. Мы по тебе скучаем.
Я прекрасно понимала, что она ждет другого ответа. Но она не произнесла вслух вопрос, который легко читался в ее горящем взгляде: «Приходил ли он снова, сидел ли опять за своим столиком, повернувшись лицом к стене?» Вот что хотела узнать Дениза, но не решалась спросить. Несколько мгновений я следила за происходившей в ней внутренней борьбой. Осмелится ли она задать свой вопрос? Хватит ли ей храбрости, при том что за ширмой – кто-то третий? В это мгновение его присутствие стало ощутимее, чем прежде, оно проникло сквозь японскую ширму и заполнило собой комнату. Дениза испугалась и пробормотала:
– Я тоже скучаю.
