– П-почти! – рассмеялся Уильям. – Ну н-не знаю. Вы очень р-р-разные, но что-то очень п-п-похоже.
– А что в итоге с ним случилось?
– Он исч-ч-чез.
– Как это – исчез?
– П-просто исчез. Я п-п-просыпаюсь, а его н-нет. С-с-санитары д-долго искали Т-т-тома, но т-так и н-н-не нашли.
– Он сбежал?
– Г-говорю же: н-н-не знаю! П-п-просто исчез.
– А что с ним здесь делали?
– Л-л-лечили.
– Так же, как и всех? Избивали?
– Н-н-нет. Ему д-д-давали лекарства и п-проводили процедуры, но н-н-ничего такого особ-б-бенного.
– Тьфу ты! Лекари чертовы. И что потом? Ему стало лучше?
– Он усп-п-покоился, с-стал с-с-серьезным, н-но не из-за л-л-лечения. Он п-п-просто успокоился.
– А потом исчез… Когда это было?
– Г-где-то ч-ч-через д-два месяца.
– Изумительно. – Ситуация становилась все хуже и хуже.
– Я р-р-растроил тебя?
– Нет, что ты. Пойду посмотрю, не появились ли медсестра и доктор Гюнстер.
– Д-д-давай. Скоро з-з-завтрак!
– Да, помню. Спасибо. Ты точно себя хорошо чувствуешь?
– Т-точно, – поднял большой палец вверх Уильям.
Я вышел из палаты. По коридору из стороны в сторону шатались несколько больных. Они испуганно посмотрели на меня и постарались поскорее спрятать взгляд. Амелии не было на месте, да и Гюнстера тоже: еще слишком рано. Остается только ждать завтрак.
Чувство апатии – одно из самых ужасных состояний человеческой психики. О чем бы я сейчас ни думал, вырваться из него не получалось. Антонио, наверное, сейчас сидит у себя дома, читает газету и попивает чай, а в моей квартире пустота. Я попытался закрыть глаза и представить, что я дома. На какое-то мгновение мне показалось, что у меня получается, но кто-то начал тыкать в меня пальцем, и я вернулся к реальности. Рядом со мной стоял человек с совершенно детским выражением лица. Судя по всему, ему было около девятнадцати лет. Удивительно, что он со своим заболеванием все еще жив. Плоское лицо, полуоткрытый рот, укороченный череп и косые глаза – все говорило о наличии у него болезни, подробно описанной английским доктором Джоном Лэнгдоном Дауном. Обычно люди с этой болезнью долго не живут: наши познания и уровень медицины не способны им помочь. Они с трудом поддаются обучению и в течение всей своей жизни остаются маленькими детьми.
– Привет, – тихонько сказал я, чтобы не напугать его.
– Привет, – с большим трудом вымолвил он.
– Что тебя так заинтересовало?
– М-м-м! – Его ответ казался бессмысленным для окружающих, хотя на самом деле это было не так.
– Понятно.
Он продолжал тыкать в меня пальцем, а потом взял за пораненную руку и погладил ее.
– Больно?
– Ничего страшного. Заживет, не волнуйся.
– Какого хрена ты вышел из палаты? – спросил моего собеседника подошедший санитар.
– А нельзя немного поласковей? – загораживая больного, поинтересовался я.
Это был один из тех санитаров, что вчера окунули меня в ванну. Он стоял в нескольких шагах от нас и качал головой, как будто был очень расстроен. В его глазах я видел чувство превосходства над нами: он был словно царь, а мы – непослушные подданные. Только я собирался больше не лезть в разборки с санитарами, как неприятности сами нашли меня.
– Доктор Саймон Брис? Верно? – надменным тоном спросил санитар и обошел меня вокруг. – Вы, видимо, так и не поняли, каковы правила нашего учреждения.
– Притворный интеллигентный тон нисколько не красит ваше тупое лицо.
– Ты вообще сам понимаешь, на что нарываешься?
– Догадываюсь. – Отступать было некуда.
– На этот раз я готов тебя простить. Только отпусти шизика, что у тебя за спиной. По приказу врача он не должен выходить из палаты.
– А что, если нет?
На лице санитара появилась злобная ухмылка. Я не знаю его имени, не знаю имен других, но и знать не хочу. Для меня они все одинаковые и мало похожи на людей. Пусть они навсегда останутся в моей памяти горсткой бездушных существ в белой форме.
– Саймон, не перечьте санитару, – раздался голос Оливера Гюнстера.
Он шел по коридору прямо к нам. Какие эмоции выражались на его лице? Никаких. Понять, о чем он сейчас думает или кому сочувствует, невозможно – он был холоден и совершенно спокоен.
– Доктор Гюнстер, они хамски относятся к больным, – я попытался воззвать к его человеческим качествам.
– Саймон, это не ваше дело.
– А то, что сегодня ночью меня окунули в ледяную ванну, где я чуть не захлебнулся, – это тоже не мое дело?
– Мне уже звонили по этому вопросу. Вы напали на санитара, чуть не сломали ему челюсть. Холодная ванна была вынужденной мерой, против которой я ничего не имею. Отпустите больного.
– Все ясно. Вы такой же, как они.
Пока я отвлекся на психиатра, санитар схватил меня за руку и скрутил. Еще немного, и раздался бы хруст кости, но этого не произошло. Гюнстер отвел больного в палату, а санитар дотащил меня до его кабинета, открыл дверь и затолкнул внутрь.