Через пару минут Мария появилась уже одетой, поблагодарила меня за помощь и консультацию и исчезла за дверью. Еще некоторое время я просидел в палате в одиночестве, сделал запись в ее карте и направился к следующему пациенту. На сегодня мне оставалось проведать только мистера Сальвадора, и можно было спокойно идти домой. Ему было пятьдесят два года, и он лежал у нас с двойным переломом ноги. Скорее всего, остаток жизни ему предстоит провести с тростью, но это все же лучше, чем множество других исходов человеческих болезней и травм. Выписываться он упорно не хотел – очень уж ему были по вкусу наш интерьер и еда, что, честно говоря, очень странно. Я бы на его месте сломя голову бежал из больницы при первой возможности. Дело даже не в том, что здесь мерзко и кругом «отвратительные» врачи, а в том, что атмосфера больницы не может не пугать. Лежать дома в своей кровати намного приятнее.
Мистер Сальвадор пребывал в хорошем настроении, особенно по сравнению со вчерашним днем, когда к нему приходила жена. На самом деле его желание оставаться в больнице может иметь очень простое объяснение: он хочет подольше побыть один, без жены, которая, как мне кажется, ему порядком надоела. Мы перекинулись парочкой реплик и на этом распрощались.
Я вернулся в кабинет и переоделся в уличную одежду. Как хорошо, что мне есть ради кого возвращаться домой. Если бы не он, то не знаю, как бы я жил здесь. День за днем одно и то же: дом, работа, дом и снова работа. За последние несколько лет я стал похож на дикаря. Всех друзей и знакомых растерял, ничем не интересуюсь, ничем не занимаюсь, кроме своей профессии. Так и умереть недолго. Даже не знаю, уронит кто-нибудь хоть одну слезу на моих похоронах или они пройдут тихо и незаметно. В конце концов, я сам потерял все, что было мне здесь так дорого. Антонио и Марии я не нужен, что будет с Саймоном – неизвестно. А больше у меня никого и не осталось, кроме того, кто ждет меня дома. Какая глупая вышла жизнь.
Спустя несколько мгновений я шагал по улице, пропитавшейся бесконечным дождем, спрятав руки в карманы. Всего каких-то десять минут – и я буду дома. В голове гуляет ветер. Гуляет сам по себе, не таская из стороны в сторону никаких мыслей или идей. Если прислушаться, то, возможно, смогу услышать, как он свистит в левом ухе. Да! Вот его тихий робкий свист. Он вырывается из одного уха, делает круг над головой и вновь залетает в другое.
Мокрый асфальт блестел в свете уличных фонарей, которые только начали зажигаться по всему городу. Сумерки – одно из прекраснейших мгновений, когда день уступает дорогу ночи и в мире царят тишина и покой. Но этот дождь… Он добавляет ложку обреченности в нашу чашку жизни, от чего ее содержимое становится мутным и более густым. Когда же его запас воды наконец иссякнет?
Мой дом никак не выделялся среди своих собратьев, стоявших вдоль городских улиц, за исключением того, что он был несколько отдален от дороги и благодаря этому перед ним располагался красивый дворик с лавочками и детскими качелями. Со своими соседями я никогда особо не общался, кроме тех случаев, когда они приходили ко мне за врачебной помощью. Но как только необходимость в ней отпадала, они тут же испарялись, прячась в своих квартирах. Эти люди всегда казались мне достаточно странными. Если говорить точнее, то я всегда считал их слишком замкнутыми и, возможно, трусливыми: ничего не хотят, ни к чему не стремятся. Пожалуй, они сумели сохранить лишь одно желание – тихо и незаметно прожить свою жизнь, ничем не выделяясь среди миллионов других людей на земле. Язык не поворачивается назвать это жизнью. Единственное подходящее слово, которое я могу подобрать, – «существование». Да-да, простое существование согласно законам, одобренным социумом. Но мне кажется, что так нельзя. С другой стороны, сильно ли я отличаюсь от них? Отличался до тех пор, пока не смирился с действительностью и отведенной мне ролью. Определенно надо что-то менять.
Я поднялся по ступеням и оказался возле своей двери. Сделал два поворота ключом, и она отворилась. На пороге сидел мой старый верный друг бладхаунд по кличке Клиф. Я завел его почти сразу, как только переехал, потому что не мог находиться в квартире один. Мне нужен был кто-то, кому я нужен. Собаки, как дети, умеют искренне любить. Они любят и верят не ради выгоды, а просто потому, что иначе не могут. Скоро Клифу исполнится девять лет. Если переводить на человеческий возраст, то это примерно шестьдесят три года. Вот так крохотный щенок, которого я принес давным-давно домой, стал старше меня самого. Я присел рядом с ним на корточки, а он слегка наклонил голову набок, закинул лапы мне на плечи и принялся облизывать лицо.
– Ну, дружок, что ты делаешь? Я буду весь мокрый! Я тоже очень рад тебя видеть, но умерь пыл, Клиф, – бормотал я, зажмурившись, как будто это могло спасти меня от слюнявого языка Клифа.