Но в то особое утро тело Кирова торжественно доставляли с Ленинградского вокзала в Дом Союзов[150]; там гроб с телом комиссара был выставлен для прощания. Дом Союзов — большое здание дореволюционной постройки, в прошлом здесь находилось Дворянское собрание; в его Колонном зале проходят прекрасные симфонические концерты. Этот же зал часто используется как «часовня», когда умирает важный советский деятель. В то утро, обернувшееся для меня комическим происшествием, я отправился к дантисту. Я заметил, что окружающие улицы были перегорожены, хотя в прессе на эту тему не было предупреждения. Всю столицу окутала атмосфера страха; слышались городские шумы, но они казались приглушенными, как будто доносились из-под огромного покрывала, опустившегося на город. Пульс Москвы замер и оставался таким на протяжении нескольких дней после многочисленных арестов.
Я пересек Милютинский переулок и добрался до Мясницкой улицы; эта магистраль, ведущая к Ленинградскому вокзалу, потом была переименована в улицу Кирова, в честь убитого комиссара. Все было хорошо, пока я не дошел до этой улицы, где в прежние времена делали свое дело мясники и торговцы мясом. Я увидел бесконечные ряды красноармейцев; два ряда солдат стояли плечом к плечу лицом друг к другу от самого Кремля; ряды изгибались по кривизне улиц вдоль всего пути до вокзала, где должен был проехать Сталин. Между плотными рядами солдат, прижимавшихся каблуками сапог к краям тротуаров, была совершенно пустая улица; время от времени по ней быстро проезжал патрульный автомобиль НКВД; взад и вперед прохаживались командиры военных отрядов. Если бы кто-нибудь захотел прорвать этот кордон красноармейцев, ему бы не поздоровилось. И хотя я был в нескольких кварталах от дантиста, я должен был бы пешком обойти Кремль, то есть пройти в общей сложности лишних километров пять.
Был холодный декабрьский день; землю уже сковала зима. Солдаты были одеты в длинные пальто с безобразными неподрубленными краями, которые носили рядовые; их остроконечные шлемы (ныне отмененные) представляли странное зрелище, если смотреть на их бесконечные ряды. Густой пар поднимался из их ртов, создавая впечатление ритмичности дыхания; люди застыли в ожидании. Как я вскоре выяснил, им был отдан приказ: ни при каких обстоятельствах не пропускать никого. Сам того не зная, я наблюдал изощренные меры предосторожности, предпринимаемые для обеспечения безопасности великого и любимого Сталина, когда он собирался появиться на публике. НКВД устранял малейшую возможность выстрела из толпы.
Я не знал, что они ждали проезда автомобиля Сталина, и сделал глупую попытку пересечь улицу. Со всей наивностью новичка я попытался протиснуться между двумя солдатами; но это было все равно что проникнуть сквозь каменную стену. Не поворачивая головы, красноармейцы рыкнули: «Нельзя!» Это понял бы любой, даже не зная языка. Зрители, естественно, заинтересовались происходящим. У меня не было ни малейшего намерения бросать бомбу в Сталина или в кого-либо другого; я только хотел перейти на другую сторону. Люди смотрели на меня с изумлением и любопытством. Я попытался вступить в разговор с солдатами — нечто абсолютно неслыханное. Они отвечали одним словом: «Нельзя!» — повторяемым снова и снова. Возможно, из-за моей настойчивости или из-за того, что вокруг меня стала собираться толпа, подошел офицер НКВД, отдал честь и спросил, что происходит. Я сказал, что просто хотел перейти улицу. Офицер выслушал и бросил только одно слово, которое было самым важным в это особое утро: «Нельзя!» — и добавил: «Это всем сегодня запрещено».
Желая немного пошутить, я вытащил из бумажника визитную карточку; на ней было только мое имя и адрес Колледжа Успения в Вустере, штат Массачусетс. А так как все было написано на английском языке, я подозревал, что офицер ничего не поймет. С важным видом я помахал карточкой у него перед носом. Он взял ее и стал рассматривать со всех сторон, а люди вокруг внимательно наблюдали за ним с широко открытыми глазами, ожидая разрешения ситуации. Конечно, он не мог перед толпой обнаружить свое невежество и спросил с очень серьезным видом: «Это что — пропуск?» Меня никто не знал из людей, стоящих вокруг. А может быть, мое сшитое в Париже меховое пальто заставило офицера отдать мне честь; во всей столице больше ни у кого не было такого пальто. Офицер, самый обычный добрый деревенский парень, был не очень уверен в себе, и, чтобы обезопасить себя, он вернул мне карточку, отдал честь и с важным видом бросил одно слово: «Можно». После этого два солдата быстро расступились, чтобы пропустить меня, и снова сомкнули ряд, пока я переходил улицу. «Молодец!» — кричали в толпе. Я с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться, — это было забавное общение с НКВД.
