Алекс задумчиво почесал подбородок.
– Только баллада про муравья, которого задавили помидором.
– Ужасно.
Он вновь рассмеялся.
– Если хочешь, я могу написать песню специально для тебя. С хорошим концом. Тебе же такое по душе, верно?
Я всегда был человеком сентиментальным, но в моей реальности не было места для такого. К тому же казаться Алексу слишком мягким мне тоже не хотелось.
– Не стоит. Глупая затея.
– Какая отличная затея! – проигнорировав мои слова, воскликнул Алекс. – Будет, чем заняться вечером. А сейчас я сыграю балладу про муравья.
– Нет, нет и еще раз нет. Я не хочу это слушать.
– Тебе не нравится мой голос?
– Нравится, но… Может, обойдемся просто музыкой?
Вопреки моему нежеланию Алекс начал играть свою странную балладу. Она была очень глупой, но в какой-то степени даже… забавной? Я не был, конечно, в этом уверен, ведь уснул где-то на середине.
И на этот раз мне приснилась родная деревушка в
Чтение всегда было моим любимым видом досуга. Даже будучи шестилетним, я успевал прочитать по два-три сборника сказок в день. Мама, видя мою увлеченность книгами и учебой, повторяла, что в будущем я стану известным ученым. Знала бы она, как спустя всего три года я буду мечтать сжечь все учебники ненавистной начальной школы. Места, где я впервые познакомился с унижением и ненавистью.
Сегодня во сне я увидел шестилетнюю копию себя, но даже и не осознал, что это я. Просто какой-то пухлощекий мальчишка сидел на старом диване, чья ажурная изогнутая спинка пропускала лучи ярко-красного заката на лицо мальчишки, подчеркивая смуглую кожу оранжевым оттенком. Он читал толстую книгу в цветастом переплете и время от времени открывал рот, удивляясь происходящему в книге. Увлеченный, он не сразу заметил, как рядом с ним на диван опустилась mamma. Она запустила ладонь в непослушные волосы сына и легонько взъерошила их. Во взгляде её отражалась нежность и едва заметная грусть, которую, конечно же, мальчик не был способен заметить.
– Ты решила передохнуть? – спросил он. – Бабушка Диди сказала, что ты очень устала.
– Всего лишь немного болит живот, – ответила mamma, подкладывая розовую подушку под поясницу. – Твоя будущая сестренка очень неспокойная, знаешь?
Он нахмурил свои пышные брови.
– Она делает тебе больно?
– Нет, конечно же, нет. Не надо так думать, Фирмино. Давай лучше почитаем вместе.
Он ревностно прижал книгу к себе, когда mamma потянулась к ней.
– Я сам!
– Хорошо… – немного растерянно ответила она. – Тогда почитаешь вслух? А я буду тихонько-тихонько сидеть рядом и внимательно тебя слушать.
– Не-а.
– Почему?
– Ты опять уснешь как в прошлый раз!
– Обещаю, что на этот раз не усну.
– Ты скрестила пальцы?
– Нет…
Чтобы убедиться в правдивости сказанного, мальчик притянул к себе родную ладошку и с недоверием посмотрел на нее.
– Обманываешь?
– Я тебя никогда не обманывала.
–
Я упал на колени перед диваном. Не было грусти – я чувствовал приятное умиротворение каждой клеточкой тела. Голова опустилась на покрытую затяжками обивку дивана, и я зажмурился, окончательно теряясь между сном и реальностью. Будто и не было ничего другого, будто всю свою жизнь я провел здесь, в тесном домике провинциального городка, где каждое воскресенье маленькое семейство Кавалли собиралось на террасе и обменивалось последними новостями.
– Я забыл, забыл всё, что ты говорила мне, mamma. Прости меня…
Она запустила свою руку в мои непослушные кудри и улыбнулась.
Призрак залитой солнцем гостиной растворился в серой реальности раньше, чем я успел им насладиться. Проснулся я посреди ночи от сильной боли в спине и обнаружил, что уснул сидя в кресле. Странное дело: обычно я ворочался несколько часов, прежде чем уснуть, а сегодня отключился буквально моментально. Я поднялся, разминая спину. С плеч соскользнул плед и растелился на ковре у моих ног. Не припомню, что бы накрывался им.
Алекс наверняка будет сердиться из-за того, что я заснул во время баллады. Я же ни о чем не жалел: впервые за долгое время мне удалось выспаться. Теперь я понимал взрослых: сон – это непозволительная роскошь.
Подняв плед и сложив его на диване, я огляделся в полумраке гостиной. Сквозь щели в заколоченных досками окнах лился белый свет, оставляя короткие линии на паркете. Вместе со светом в комнату проникал и мороз ноябрьского вечера. Я потер покрасневшие от холода ладони и направился на второй этаж, чтобы попытаться снова заснуть. В запасе у меня было пару часов, так что я не хотел тратить их попусту.
Когда я был ребенком, всегда считал ступеньки, поднимаясь наверх. Эта привычка досталась от родителей, которые пытались приучить четырехлетнего меня к цифрам. Даже по приезде в Виллсайл я не перестал считать во время каждого подъема по лестнице, хоть природная трусость заставляла взбегать по ступенькам так, что только пятки сверкали. Освальд тихо посмеивался, но ему было не понять причину моих страхов.
Один – это смерть.
Я боялся того, что меня схватят, пока я поднимаюсь по лестнице.
Два – рождение.
