Тарек считал затею пустой и безрассудной. Гнаться за эфемерной надеждой в расчете, что журналист даст имя-фамилию осведомленного офицера. Надо еще на него выйти, да и как заставить говорить. В общем, только последний пункт не вызывал у Тарека сомнения – заставить пооткровенничать можно любого, лишь бы этот «любой» знал, о чем его спрашивают. Методы расспросов Тарека могли заставить говорить собеседника о том, чего он вовсе и не знает, и говорить красноречиво и взахлеб. Вот поэтому Ясему хотелось быть убежденным, что материал, с которым придется работать, не пустышка. А журналистам он вовсе не доверял.
Однако дожидавшийся их в рыбном ресторане на набережной Гидеон произвел на Ясема приятное впечатление. Открытый взгляд, добродушное и сочувствующее выражение лица. Он пожал руку Тареку, пытаясь проникновенно заглянуть арабу в глаза…
Ресторан над морем, на обрыве, с претензией на шикарность был выбран Руби, очевидно, из-за малочисленности посетителей. Тарек заглянул в меню и понял, почему зал пуст в обеденное время. Местные в такие места не ходят.
Официант посадил их в тени, но на открытой веранде с видом на море. На флагштоке трепетал израильский бело-голубой флаг со звездой Давида.
За соседним столиком сидели двое в гражданском. Тарек догадался, что это охранники, делегированные от полиции. Они покосились на араба. Их он явно заинтересовал, они наверняка не отказались бы проверить у него документы, если бы находились при исполнении.
Через Руби начали беседовать, отвлекаясь только на кебаб и пятидесятиградусный арак. Пили Руби и журналист. Тарек бы и сам был не против, но Руби замогильным голосом велел:
– Не смей! Он считает тебя радикальным мусульманином. А я выпью. Ты сядешь за руль.
Гидеон расспрашивал о бомбежках и жертвах последних дней, очевидцем которых был Тарек. Записывал в блокнот, особенно рассказы о погибших детях, вытащенных из-под обломков домов.
– Я уже не раз об этом писал, – задумчиво сказал Гидеон через Руби, когда Ясем иссяк в своих воспоминаниях. – Израиль – агрессивная и опасная страна. Ее ничто не сдерживает, ни мораль, ни резолюции Совбеза ООН. Не обращают внимания на международные законы. Мне порой бывает мучительно стыдно… – Он опустил голову, комкая салфетку. – Я знаю, что творят наши, и язык не поворачивается кричать патриотичное «ура».
– Мне кажется, редкость для израильтянина придерживаться такой точки зрения, – покачал головой Тарек. – Она редкая и опасная.
– Что делать? – Гидеон развел руками. – Профессия журналиста в принципе опасная. А если журналист еще и правдив, старается быть объективным… Сами понимаете. Я в своих книгах и статьях ратую за то, чтобы Израиль отвел войска к границам 1967 года и уничтожил незаконные еврейские поселения. Израиль – оккупант, и никак по-другому это не назовешь. В этом корень зла и палестино-израильской проблемы.
Он продолжал говорить, но Руби только слушал, не спеша переводить, и выглядел то ли удивленным, то ли расстроенным.
– О чем он? – дождавшись паузы в монологе Гидеона, спросил Ясем.
– Он назвал человека из ЦАХАЛ. Погоди…
Журналист еще что-то сказал. Затем встал, улыбнулся Ясему, пожал ему руку и ушел.
Полицейские, загрохотав стульями из ротанга, бросились за ним следом.
– У тебя такая физиономия, будто ты клопа съел, – заметил Тарек. – Что за человека он тебе назвал? Ты с ним знаком?
Руби закашлялся смущенно, словно не знал, что ответить.
– Мне надо время, чтобы проверить, – наконец выдавил он. – И организовать нашу встречу так, чтобы не было свидетелей, а у нас, в большей степени у меня, чтобы имелось алиби на момент общения с цахаловцем. Ты поезжай домой, а я возьму такси. Попробую предпринять кое-что сегодня же.
С каменной ограды свисала какая-то лиана с мелкими розовыми цветами. Желтый каменный домик с оранжевой черепичной крышей выглядел сдержанно и богато. Тарек несколько раз проехал по улице мимо него, не рискуя останавливаться, дабы не попасть в объектив камер слежения. А их было четыре по периметру дома. Это те, которые он заметил, разворачиваясь на кругу со странной скульптурой в центре, напоминающей дельфина.
Сейчас жажда разобраться с Тахиром перебивала стремление выполнить задание Центра. Ясем заметил, проезжая, что на одном из окон дернулась штора – то ли от сквозняка, то ли отведенная чьей-то рукой. В любом случае у Тарека создалось ощущение, что в доме есть люди.
Проехав до конца улицы, Тарек остановил машину и в задумчивости сидел, поглаживая руль. Он боролся с желанием ворваться в дом, пользуясь внезапностью, эффектом неожиданности. Тарек ощупал кобуру на поясе под рубашкой навыпуск.
Но сколько людей в доме – состав и количество охраны (а в ее существовании Ясем не сомневался)? Тахир должен бояться ежечасно, ежеминутно. Он предатель, а они нигде и никогда не имеют покоя. Им, может, удается найти общий язык со своей совестью, но со страхом навряд ли.
