Рядом звонко смеялась Лена, стажерка, обсуждая с коллегой планы на выходные. Сергей, фотограф, громко спорил с кем-то по телефону о фокусе объектива. Мир вокруг жил своей простой, понятной жизнью. А он сидел в эпицентре этого мира, зараженный немой, невыразимой чумой, привезенной из серой глухомани. Пропасть между ним и всеми остальными была шириной в целую вселенную.
Он закрыл глаза, и в темноте век снова всплыли образы: Татьяна, на автомате выполнявшая будничную домашнюю работу; Александр с осиновым колом в руке, идущий на свою охоту; бабка Агафья, шептавшая что-то бессмысленное.
С глухим стуком откинувшись на спинку стула, Игорь уставился в ослепительную белизну экрана. Курсор продолжал насмешливо мигать. Статьи все еще не было. Была лишь тошнотворная ложь, которую он был вынужден сочинять, чтобы остаться в этом нормальном, неверящем мире. И было знание. И это знание, запечатанное в нем, как в гробу, не имело выхода. Оно оставалось внутри — немым криком, запертым в клетку из костей и плоти.
Август в Глухово подходил к концу, свинцовая духота постепенно уходила. Воздух, еще недавно напоенный запахами спелой листвы и нагретой земли, теперь отдавал сыростью по утрам и легкой гнилью, как в подполье старого склепа. Дом Смирновых стоял немым укором. Татьяна, словно тень, перемещалась по дому, выполняя повседневную работу. Александр сидел у окна, его тесак висел у дверей — не как оружие, а как тяжелая, ненужная вещь. Пустота, принесенная с мельницы, съела все: и ярость, и горе, оставив лишь какое-то оцепенение. Даже боль за сына казалась далекой, словно чужой.
Бабка Агафья нарушила мертвую тишину. Она вышла из своей каморки, закутанная в темный, истончившийся платок, ее сухонькая фигура казалась меньше на фоне пустых стен. Ее черные, запавшие глаза обвели комнату — Татьяну и Александра. Ни слова. Она просто направилась к выходу. Ее шаги, шаркающие по половицам, были единственным живым звуком.
— Бабка? — хрипло окликнул Александр, не поворачивая головы. Голос его был лишен вопросительной интонации. Констатация факта.
Агафья остановилась у двери в сени. Повернулась. Ее взгляд, острый и древний, как корень, впился в него.
— К Пелагее, — выдохнула она. Два слова. Исчерпывающих.
Александр лишь кивнул. Пусть идет. Пусть спросит. Пусть принесет еще один осиновый кол. Ему было все равно. Он смотрел в окно, где на краю огорода чернела яма от собачьей могилы.
Дорога к избе Пелагеи-колдуньи, стоявшей на отшибе, почти вросшей в землю, пролегала мимо кладбища. Агафья шла медленно, опираясь на суковатую палку. Лес по краям тропы молчал, затаившись. Солнце, пробивавшееся сквозь хмурые тучи, не грело, лишь подчеркивало серость и убогость мира. Она не смотрела на могилу Никифора, где земля все еще хранила следы дикого выхода и возвращения. Ее мысли были о внуке. О том, что лежит в свежей земле под сосной. О том, что может уже не лежать.
В избе Пелагеи пахло сушеными травами, грибами и чем-то кислым, как старое железо. Сама колдунья, костлявая и высохшая, как мумия, сидела у печи, перебирая ворох сухих корешков. Глаза ее, маленькие и невероятно живые, уставились на Агафью без удивления. Она ждала.
Разговор был тихим, отрывистым, полным слов, которые не произносились вслух в приличных домах. Агафья не плакала. Она говорила фактами. Увод. Тело под сосной. Пустая могила Никифора. Александр и мельница. Пелагея слушала, не перебивая, лишь кивала, будто сверяя услышанное с какой-то книгой у себя в голове. Потом встала, подошла к темному углу, достала оттуда кол и мешочек с серой солью. Положила в руки Агафье.
— Так же, — проскрипел ее голос, похожий на шелест сухих листьев. — Как с дедом. Быстро. Пока не поздно. Проткнуть колом. Отрубить голову. Соль в яму. И сжечь. Все. — Она посмотрела Агафье прямо в глаза. — Не жди ночи. Сейчас.
Агафья сжала нож и мешочек. Ни страха, ни сомнений. Только тяжелая покорность перед неизбежным ритуалом. Она кивнула и вышла. Время текло, как речная вода.
Александр сидел там же, когда Агафья вернулась. Она подошла к нему, бросила кол и мешочек с солью на стол рядом с его тесаком. Звук был резким в тишине.
— Так же, — сказала она, глядя поверх его головы в серое небо за окном. Голос ее был сухим, без интонации. — Как с Никифором. Кол. Голова. Соль. Сейчас. Пока не встал.
Александр медленно поднял глаза. Сначала на кол, потом на старуху. В его пустых глазах мелькнуло что-то — не страх, не протест. Словно последняя искра понимания, ударившая о камень реальности. Петя. Его мальчик. Опять кол. Опять топор. Опять черная жижа вместо крови. Он встал. Без слов. Взял тесак. Захватил кол и лопату. Мешочек с солью сунул в карман. Действия были автоматическими, как у солдата, идущего на какое-нибудь гнусное задание.
Он вышел. Агафья не пошла за ним. Она опустилась на лавку, уставившись в пустоту перед собой. Татьяна стояла у печи, не шевелясь. В доме снова воцарилась тишина, теперь заряженная новым, леденящим ожиданием.