Дорога на кладбище казалась короче. Александр шагал быстро, тяжело, лопата и кол оттягивали руки. Тесак торчал за поясом. Он не думал. Он выполнял приказ. Свежий холмик Петиной могилы под старой сосной был еще рыхлым. Земля легко поддавалась лопате. Александр копал яростно, вгрызаясь во влажную глину, сбрасывая комья в сторону. Запах свежей земли смешивался с запахом полыни, оставшейся на похоронах. Глубоко. Глубже, чем копали для мальчика. Где же доски? Где крышка гроба?
Лопата глухо стукнула о дерево. Александр расчистил землю. Крышка гроба. Сосновая, грубая. Он вставил лопату под край, напрягся. Дерево застонало, сдвинулось. Александр отшвырнул лопату, посветил фонариком в черный зев могилы, готовый к тому, что увидит бледное лицо сына, к темным точкам на шее…
Пустота.
Луч фонаря метнулся по сырым стенкам ямы, по влажному дну. Солома. Истлевшая тряпица. Ничего больше. Ни тела. Ни маленького гроба. Ничего. Только черная, голая земля и запах сырости. Как в могиле Никифора.
Александр замер, вцепившись руками в края ямы. Фонарь выпал, упал на дно, осветив жалкую солому. Он не кричал. Не ругался. Он просто смотрел. Смотрел в эту черную, бездонную пустоту, которая поглотила его отца, а теперь поглотила его сына. Пустота смотрела на него в ответ. И смеялась беззвучным смехом земли.
Он не стал закапывать яму. Бросил лопату. Тесак остался за поясом. Он пошел обратно. Шаги его были неровными, спотыкающимися. В руке он сжимал фонарь, вытащенный из могилы. Его луч, слабый и дрожащий, бесцельно шарил по дороге.
Дом встретил его тем же равнодушным молчанием. Он вошел в горницу. Бабка Агафья сидела на лавке. Татьяна стояла у печи. Обе смотрели на него. Вопрос висел в воздухе, но они не задали его. Ответ был написан на его лице.
Агафья медленно подняла на него свои древние, всевидящие глаза. В них не было удивления. Было лишь горькое, окончательное знание. Ее губы шевельнулись. Голос, когда он прозвучал, был тихим, сухим, как шелест сухих листьев под ногами, и необычно спокойным. Приговор, вынесенный не ей, а всей их семье.
— Опоздали, — сказала она. Всего одно слово. Но в нем была вся тяжесть ситуации. — Мы опоздали, Александр.
Слово повисло в спертом воздухе горницы. Александр не ответил. Он посмотрел на брошенный у двери кол, на тесак, валявшийся на полу. Потом повернулся и вышел на крыльцо. Стоял, глядя в сторону леса, где растворился Петя, и мельницы, где он оставил отца. Фонарь в его руке погас. Потихоньку кончался день. Но теперь это не имело значения. Они опоздали. И мертвые уже вышли на охоту.
Колдунья Пелагея занималась насущными делами. Пахло хвоей, горькой полынью, сушеными кореньями и чем-то еще — приторным, сладким, насыщенным. Пыльные столбы света, пробивавшиеся сквозь запыленное окошко, освещали медленно кружащиеся в воздухе пылинки, словно золотую пыль на каком-то древнем, заброшенном алтаре.
Сама Пелагея сидела на табурете у холодной печи, ее костлявые, длинные пальцы перебирали охапку засушенных кореньев. Казалось, она не просто сортировала их, а вела безмолвную беседу, читала по ним, как по книге. Ее лицо, испещренное глубокими, темными морщинами, напоминало карту забытой, недоброй земли. Глаза, маленькие и невероятно живые, блестели из-под нависших век как два черных уголька.
Тишину нарушил скрип калитки, а затем — шаркающие, неуверенные шаги по двору. Пелагея не подняла головы. Она знала, кто идет. Ждала. Дверь отворилась без стука, впустив всплеск сырого, уже осеннего воздуха. На пороге стояла Агафья, сгорбленная, вся в темном, лицо ее было серым, как пепел.
Они не поздоровались. Не было нужды в словах приветствия. Агафья просто стояла, беззвучно шевеля побелевшими губами. Пелагея медленно подняла на нее свой взгляд. Он длился вечность. Она видела признаки того, что случилось самое неприятное.
— Забрал? — резко спросила Пелагея. Этого было достаточно.
Агафья лишь кивнула, и ее голова так и осталась склоненной, будто шея не могла более держать эту тяжесть.
Пелагея закрыла глаза. Не в молитве. В вычислениях. В принятии. Она вдруг резко, по-молодому, встала. Ее тень, худая и длинная, метнулась по стене, на мгновение слившись с сушеными пучками трав, висящими под потолком, и они зашелестели, словно заговорщики.
Она больше не смотрела на Агафью. Ее движения стали быстрыми, точными, лишенными суеты. Она знала, что делать. Мысли скакали, холодные и ясные: «Опоздали. Земля отдала его. Он не первый. Но он — из их рода. Кровь зовет кровь. Теперь он их метка, их крюк в этом мире. Здесь оставаться — рискованно. Для меня».
Пелагея сидела на грубо сколоченной табуретке, неподвижная, как одно из корений, что висели у нее над головой. Ее руки, похожие на сплетение жилистых корней, лежали на коленях. Пальцы, испачканные въевшейся землей и чем-то темным, будто сажа или засохшая кровь, слегка подрагивали. Бабка Агафья ушла — Пелагея сказала, что придумает, как им помочь.
«Опоздали».