Строились новые суда, капитанов не хватало, и за тридцать лет много ли был он дома? Но каждый раз, швартуясь в советском порту, будь то в Мурманске или Владивостоке, в Одессе или Клайпеде, он смотрел на причал и видел там худенькую черноволосую женщину, закутанную в шубу или одетую в летнее платье, усталую после поезда или самолета. Но все такую же молодую, с горящим румянцем на гордом лице. И глаза ее, ничего не замечая вокруг, тревожно высматривали его на крыле высокого мостика. И когда, еще под скрип швартовых и глухие команды мегафонов, их глаза встречались – останавливалось время и все умолкало на мгновенье… Только тогда с сердца капитана спадала тяжесть и он снова верил – его счастье с ним.
Так было, пока однажды на пути домой, в штормовом Северном море, первый помощник и начальник радиостанции не принесли ему радиограмму – блеклые строчки машинописи на желтоватом листе бумаги. Они долго стояли перед его столом. Не было сил ни произнести слово, ни протянуть руку со свинцово-тяжелым квадратом бумаги.
Его жена, его Тамара умерла…
Капитан Костромов привел судно в Ленинград – так же, как и всегда, добросовестно и точно. Но на берег не сошел – его увезли в больницу с глубоким инфарктом.
Шевцов часто заходил к больному капитану, во время ночных дежурств подолгу засиживался в небольшой палате. Когда не было боли, Костромов рассказывал о своей морской судьбе – о встречах с тропическими ураганами и волнами-убийцами, о таинственном "глазе бури" и загадочных кораблекрушениях. Перед глазами доктора проплывали мохнатые пальмы на далеких островах, выгнутые дугой упрямым пассатом, лиловые неподвижные воды Саргассова моря, хрустальные вершины айсбергов, безмолвно встающих на пути кораблей.
Красивое когда-то лицо капитана оживлялось, на бледных щеках очерчивался румянец.
Однажды вечером он достал из-под подушки толстую пачку фотографий.
– Доктор, посмотрите, здесь вся моя жизнь…
Шевцов перебирал поблекшие фотографии: молодой курсант с юношески тонкой шеей, третий помощник с пробивающимися усами, старпом… Фотографии становились новее, а капитан Костромов – старше: на трапе, на палубе и, уже тронутый сединой, на мостике – на фоне вздыбленного штормом моря.
И вдруг снова пошли фотографии: курсант, третий помощник с полоской усов на верхней губе. Фотографии были совсем новые.
Шевцов удивленно посмотрел на капитана. Тот улыбнулся:
– Это сын. Похож?
– Копия!
Костромов вздохнул и достал из-под подушки большой конверт из плотной черной бумаги. Из треугольного выреза смотрело женское лицо с блестящими, пристальными глазами.
Протянутая рука Шевцова остановилась.
– Берите, берите! – прикрыл глаза капитан. – Это она…
Он рассказывал – торопливо, словно боялся не успеть. Иногда ему не хватало воздуха.
– Когда я женился на ней, у нее был туберкулез обоих легких, и она была приговорена врачами. Она отказалась расписаться со мной. Но я сказал – моя женщина не умрет, этого никогда не будет! И она поверила мне…
Я увез ее в горы, к киргизам. Мы жили у чабанов, пили кумыс и спали под открытым небом. Я носил Тамару на руках, как дитя, и сам кормил ее. Старые горцы любили ее, как дочь, ее нельзя было не любить – такой она была человек.
Она никогда не думала о себе. Врачи запретили ей иметь детей. Она не послушала ни их, ни меня. Она родила мне сына – вы видели его! – и расцвела, и забыла о болезни.
Она выгнала меня из дома. Она сказала – иди плавай, ты же не можешь жить без моря. А я буду ждать тебя, ждать – это тоже счастье.
И она ждала, боже мой, как она ждала меня! Я плавал тридцать лет, и Тамара за тридцать лет хранила календари, где были отмечены все дни, когда я был дома.
Я всю жизнь чертовски много работал, – север, юг, чертовские циклоны. Вся наша жизнь была из встреч и разлук. И из них мы сложили свое счастье. Хрупкое, скажете вы?
За тридцать лет мы так и не успели привыкнуть друг к другу. А ведь это то, что убивает любовь, – привычка, правда?
Она была для меня всем, вы понимаете – всем! Вы доктор, вы не поверите, но мне кажется, у нас было одно сердце на двоих. Те, кто любит, они – как сросшиеся близнецы, вам понятно? Я никогда ничего не боялся, – говорили, что мне чертовски везет. А я просто знал: пока она жива – со мной ничего не случится.
Мне казалось, я вылечил ее на всю жизнь. Она тридцать лет ничем не болела. Она не жаловалась… Может быть, она…
Капитан задыхался, ему не хватало воздуха. Шевцов поднялся.
– Ничего, ничего, – остановил его Костромов. – Я очень благодарен вам – за все, за лечение. Но только, простите меня, вы лечите не того человека… Ей уже не помочь. А значит, и мне… тоже… – Он махнул рукой.
…Голос Саши Лескова вернул доктора к действительности:
– Чай готов, док. Что задумался?
– Вспомнил капитана Костромова. Ты его знал?
– Конечно. Костромова на флоте знали все. Сейчас в ГДР заложили для нас сухогруз, – добавил Саша. – Будет называться "Капитан Костромой".
– Хорошо. Правильно, – сказал Шевцов и про себя подумал: "А как же жена капитана? Нет, – решил он, – для моряков это будет памятник им обоим".
