Саша, конечно, слышал о жене Костромова, о настоящих, верных моряцких женах. А вот его Люся оказалась не такой…
Все женщины на "Садко" единодушно сочувствовали Саше, считали, что его семью разрушило море. Но только ли оно? Сам Саша об этом не распространялся и о бывшей жене никогда не говорил, словно ее не было. Вот только сын, его упрямый Олежка, он остался с Люсей.
Таким, как сегодня, доктор увидел Лескова впервые. На людях Саша был другим. Веселый, неугомонный, порывистый, весь как на пружинах, он никогда не ходил шагом. На верхнюю, восьмую палубу взбегал быстрее лифта, сутки напролет был по горло занят – на репетициях, тренировках, занятиях. Вокруг него всегда было много людей. Он увлекался всем сразу: иностранными языками, спортом, рисованием, электрогитарой. И увлекал других.
Вместе с молодыми моряками он оборудовал в свободном помещении клуб "Дельфин". По вечерам там под его руководством играл самодеятельный оркестр и можно было выпить чашку кофе. Вместе со спортсменами превратил кормовой трюм в спортивный зал, и сам проводил тренировки.
Шевцов долго недоумевал – когда же он занимается партийной работой? И наконец понял: все эти Сашины увлечения и были партийной работой – самой настоящей. Увлеченность Лескова заражала. Создавался коллектив, сплоченный дружбой и морем, – товарищество моряков. Его мнение на судне было решающим, его приговоры не мог отменить даже капитан. Конечно, были и партсобрания и партбюро, но именно это – создание коллектива – было главным делом Лескова,
Все три с лишним сотни людей на теплоходе Саша знал по имени, помнил, кто чем живет и дышит и у кого что дома. Понятно, что ребята его обожали и тянулись к нему. А вот женщины, чем он их приворожил? Не сходящей с лица улыбкой? Прищуром серых глаз? Попробуй пойми этих женщин. Но только "садковские" девушки оказывали Саше такие знаки внимания, что не заметить их мог только слепой или глухой. А он не замечал или делал вид, что не замечает.
– Саша, почему? – спросил его Шевцов. – Ты что, раз обжегся и стал женоненавистником?
– Да нет, – пожал плечами Саша. – Для меня они просто товарищи. Те же матросы, только в юбках. А если откровенно… Понимаешь, каждая из них стремится завладеть тобой целиком. Сначала ей покажется, что ты слишком много времени уделяешь работе, потом спорту, музыке, друзьям… Потом приревнует к морю. Я знаю – так и у меня было…
Над зеленым пластиком стола мягко светилась настольная лампа. На переборках висели Сашины акварели, в углу выступало тонко вырезанное женское лицо…
В дверь постучались, и из коридора в каюту заглянул как всегда серьезный, застегнутый на все пуговицы Игорь Круглов. За ним под самой притолокой показались рыжие веснушки и беспечная улыбка Вадима Жукова.
– Проходим мимо, – пробасил Вадим, – слышим, гитара – минор. Ну и заглянули. Не прогоните?
– Заходите, – махнул рукой Лесков. – Ну что, Игорь? Все Атлантиду свою ищешь? Или теперь не до нее – Олечка голову закружила?
Усаживаясь на диван, Игорь укоризненно повел глазами в сторону Шевцова: мол, зачем же выдавать секреты новому человеку? Шевцов про себя усмехнулся – тоже мне, секреты!…
– Ничего, доктор свой парень, – улыбнулся Лесков. – К тому же у каждого человека должна быть в жизни своя Атлантида и своя Олечка. Точно, док?
Шевцов уже заметил, что над Атлантидой Игоря и над его робкой любовью на судне охотно подшучивают. Круглова любили на "Садко" за его серьезность, начитанность, какую-то чистоту. Ни грязь, ни пошловатые анекдоты не приставали к нему. Но он был самым молодым офицером на судне, и потому, по традиции, ему надлежало пройти "сквозь медные трубы".
Над ним, хоть и беззлобно, посмеивались даже на мостике, в рулевой рубке…
Удивительный мир открывается оттуда, с вершины теплохода: море, перенимающее цвета то ясного, то штормового неба, встречные суда, бесплотные огни маяков. Молодые штурманы, обыкновенные ребята, на вахте надевают форменные фуражки с длинными козырьками, берут в руки тяжелые бинокли и, как полубоги, по спутникам и звездам ведут теплоход в двадцать тысяч тонн.
Сегодня на мостике было тяжело. Проходили Английский канал. Суда в канале идут густо, как автомобили на столичном проспекте. Половина всех столкновений на морях приходится на этот канал.
Игорь стоял на мостике и в бинокль сквозь стекла иллюминаторов читал ходовые огни судов. По правому борту таял в вечерних сумерках маяк на Бишоп-рок – скале Епископа. Высокая мачта маяка, как часовой, стоит на выходе из канала. Здесь караван судов, стиснутых между островом и континентом, привольно растекается по груди океана. Штурманам и рулевым можно вздохнуть – "железный Джон", авторулевой, возьмет в руки штурвал. Вахте – передышка: перекур и, конечно, горячий чай.
