– …Отлично работают стабилизаторы – успокоители качки, – говорит капитан, и в этот момент теплоход вздрагивает и начинает крениться на правый борт. Дамы взвизгивают, пассажиры хватаются за поручни, друг за друга. Пропустив крутую волну, "Садко" медленно выпрямляется. Все хохочут, как над отрепетированной шуткой. Опять – крен. Офицеры ни за что не держатся – не положено. Они должны стоять как вкопанные и улыбаться, что бы ни случилось. Это неписаный закон всех тревог, происшествий и церемоний на пассажирском судне.
– А теперь разрешите представить вам моих старших офицеров. – И капитан представляет каждого поименно.
– Главный помощник… первый помощник… старший помощник… главный механик…
Шаг вперед, поклон, улыбка. Колышется строй. В груди у Шевцова холодеет. Уже совсем рядом шипение бикфордова шнура. Только не выскочить раньше времени. Голос капитана: "Главный судовой врач"- сталкивает его с десятиметровой вышки. Виктор бесконечно долго летит, вытянув "солдатиком" негнущиеся ноги. Офицеры и пассажиры удивленно смотрят на него. Капитан поворачивает голову на сорок пять градусов. Доктор делает неимоверное усилие и передвигает себя на один шаг вперед. Раздаются аплодисменты.
Расфранченный официант, заложив одну руку за спину, обходит строй с бокалами на подносе.
Капитан поднимает свой бокал и произносит тост: "Toyour health" – на английском, "Zum Wohl" – на немецком, "A votre sante"- на французском и, наконец, на русском: "Ваше здоровье!"
Пассажиры в восторге. Они хором подхватывают тосты и все вместе кричат на ломаном русском языке: "Ва-ше до-ро-ве!"
Официальная часть закончена. С бокалами в руках капитан и свита проходят по залу – для "непринужденной" беседы с пассажирами. На судне даже пить за здоровье- это работа, и нелегкая!
Вечером Шевцову позвонил парторг Саша Лесков:
– Слушай, док, я тут чай заварил – флотский!
– Чай?
– Ну да! Чай – это ж самый морской напиток.
Шевцов накинул мундир и быстро, по-морскому, простучал ногами по крутым ступеням внутреннего трапа в предвкушении огненного, душистого чая и, что еще важнее, согревающего душу мужского общения. Александр незаметно становился, для него самым близким человеком на теплоходе.
Чаепитие на флоте – это не просто утоление жажды. Это почти такой же ритуал, как в Японии. Официально разрешается пить чай только в кают-компании. Держать в личном пользовании кипятильники запрещено – угроза пожара. И все же на чаевничание в каютах смотрят сквозь пальцы – ведь чай не водка! И даже суровый капитан Буров понимает – стакан чаю в тесной каюте, затерянной где-то в холодных просторах Атлантики, отогревает сердце, лечит от морских невзгод и тоски по берегу.
Лесков сидел на узком диване в любимой позе – нога на ногу и рассеянно перебирал медиатором струны гитары. На привинченном к палубе столике – блюдце с нарезанным лимоном, сахар в обертке Аэрофлота, пакетики растворимого чая "Липтон". В углу, дребезжа запотевшей крышкой, пыхтел электрический толстяк-самовар. Это тебе не примитивный кипятильник! В каюте горела только настольная лампа, отбрасывая круг света на стол и переборки.
Лицо у Саши было невеселое. Днем, на людях его таким не увидишь. Над диваном в простой рамке фотография восьмилетнего мальчика. Это его Олежка. Он в отца: такой же упрямый лоб, серьезные, нахмуренные глаза. И волосы, как пряди льна…
Шевцов уже знает – Александр разошелся с женой, но никогда не касается этой темы. Как доктор, он понимает- рану лучше не трогать. Какой-нибудь чинуша разведет руками: "Как же так? Парторг – и вдруг развод?!" А для моряка – это беда. Моряк должен иметь надежный тыл. И кто-то на берегу обязан ждать его – с нескончаемой и неизбывной верностью.
Моряцкие жены умеют ждать. И судьба награждает за разлуки – их любовь не ветшает, не покрывается плесенью нудных семейных передряг. Каждая встреча с возвращенными морем мужьями, пусть краткая и со слезами разлуки впереди, переполняет через край неповторимым, неведомым другим женам счастьем…
Шевцову вспомнилась история капитана Костромова. Костромов тридцать лет водил пароходы, теплоходы, турбоэлектроходы по всем морям и океанам. Он изучил все порты и маяки, помнил все отмели и рифы на свете. И все течения и ветры, капризы и нравы любого океана он знал на память, с закрытыми глазами, так же, как мельчайшие черточки на лице своей жены Тамары Васильевны.
Жену свою он любил необыкновенно, незатухающей любовью вот уже тридцать лет – как в день свадьбы. Капитан Костромов принимал новые суда, осваивал новые линии, представлял свое пароходство на международных конференциях. Картинная русская стать, талант и неизменное счастье судоводителя создали вокруг его имени легенду. Его без зависти любили друзья, уважало и ценило начальство, лоцманы и капитаны всех портов от Нордкапа до мыса Доброй Надежды встречали, его как старого друга. Первый буксир – капитану Костромову, первый причал – ему, лучших докеров – на его судно. Казалось, счастье само шло ему в руки. И только он знал, как хрупко его счастье.
