Еще звучали морские тосты, а время брало свое. На судне нет выходных, нет праздников, нет дней, когда отменяются вахты и дежурства. К восьми вечера, грустно взглянув на стол и на Аню Андрееву, ушел на вахту Вадим. К девяти ноль-ноль солидно отбыл Дим Димыч. К десяти поднялся Евгений Васильевич и, старательно обходя взглядом Ларису, пошел переодеваться – готовиться за капитанский стол. С ним вместе вышел и Стогов. К одиннадцати часам Игорь Круглов пошел проводить Олю, – уже открылся ее бар. Незаметно, по-английски исчезли Аня и Саша. Шевцов открыл в спальной половине каюты иллюминаторы – вытянуть прокуренный воздух, а когда вернулся, увидел – они с Ларисой остались одни.
Лариса вздохнула, выходя из задумчивости, в которой последнее время все чаще заставал ее доктор. Улыбнулась Шевцову:
– По морскому уставу последняя гостья моет посуду.
Они вместе убрали со стола. Лариса пустила в раковину горячую воду и быстро помыла и сполоснула тарелки и чашки. Виктор принимал от нее все вымытое, теплое и складывал в буфет.
В каюте тихо играла музыка – вечерняя программа судовой трансляции. Под подволоком вокруг светильника таял сигаретный дым. Через открытые иллюминаторы тянуло влажным теплом океана.
Лариса медленно прошла по каюте и встала у иллюминатора. Виктор остановился рядом с ней. Сердце у него медленно и гулко бухало в груди.
За круглыми прорезями шуршал океан. Когда их глаза привыкли к темноте, они увидели ночь – огромную тень земли, упавшую на небо. Ночное безмолвие. И черный океан – без обманчивых голубых и зеленых покровов дня. Плыли звезды, погрузив лучи в черные глубины.
– Мне страшно… – прошептала Лариса.
– Что? – тоже шепотом спросил он.
– После каждого дня наступает такая вот ночь. Словно миллионы лет назад…
Виктору показалось, что она дрожит, как от холода. Всей кожей, как обожженный, ощутил он эту ночь, слившуюся с океаном, близость Ларисы, ее опущенные глаза, родинку на щеке, к которой хотелось прикоснуться…
Взгляд Ларисы обратился туда, где за спиной Шевцова горела настольная лампа. Виктору показалось, что она вздрогнула. Он обернулся. На столе у лампы стояла фотография. Он не помнил, когда поставил ее туда. Нет, он твердо помнил, что не ставил ее! Она всегда висела на стене, рядом с книжными полками, там, где сейчас в темноте нельзя было различить даже корешков книг.
В резком электрическом свете фотография лучилась странным свечением, сконцентрированным в пристальном взгляде темных зрачков.
Шевцов замер, остановленный этим эффектом отраженного света на матовой поверхности фотографической бумаги. Наваждение этой ночи вдруг спало, освободило его.
– Вот какая она… – медленно произнесла Лариса, неощутимо отстраняясь от него. – Как икона… Дева-хранительница… Красивая… – добавила она.
– Нет… Не такая красивая, как ты. Но знаешь… Дело не в этом.
– Глаза у нее как живые – смотрят…
– Ты поверишь, я иногда даже говорю с ней, – оживился Шевцов, – и слышу ее!
– Я верю… А что она говорит сейчас? – спросила Лариса, опуская глаза.
– Сейчас… Она молчит. Просто молчит – не хочет говорить со мной, – вздохнул он.
– Да… Она права.
– Лариса, ты хорошая, ты чудесная девушка, правда! А я…
– Да, ты там… Я понимаю. Это хорошо, что ты такой. Знаешь, я бы хотела, чтобы мы стали… друзьями. Хорошо? – улыбнулась она.
– Конечно!
– Обещаешь?
– Клянусь! – засмеялся Шевцов, поднимая вверх руку.
– Что ж, – вздохнула Лариса, – давай – вернемся к столу. Это более подходящее место для друзей…
Она села, откинувшись на спинку кресла, подняла голову и посмотрела на Виктора.
– Я бы хотела, чтобы меня любили так.
– Тебя полюбят, обязательно. И еще сильнее! – искренне воскликнул Шевцов. – А может быть, уже любят, – добавил он, вспомнив глаза Евгения, приглушенные дымчатыми стеклами очков.
– Евгений? Он хороший, только чудной. Говорит, на земле не может жить. А здесь ему легче – на море чудных людей много.
– Почему?
– Да как сказать… – устало закрыла глаза Лариса. – Море, думаю, выбирает себе таких вот, с особинкой. Есть, конечно, и другие, – пожала она плечами, – все есть: и любители пьянки бывают, и на чаевые охотники, и контрабанду на борту находили… Только эти у нас не задерживаются. Жадность – как сорняк, в человеке все глушит. И такого глухого сразу видно – его обходят, сторонятся. На море страшнее этого не придумаешь… А Евгений, – она улыбнулась, – он взрослый ребенок.
– А другие?
Она пожала плечами:
– Лжедмитрии… Понимаешь, хочется найти человека, с которым можно забыть все: запреты, ограничения, даже слова – оставить только их смысл, значение. Не быть умной, не быть образованной, быть просто собой?… – медленно говорила она, глядя куда-то поверх головы Шевцова.
– У тебя было так?
– Да… – тихо сказала она.
Виктору представилась ее жизнь: одиночество и жадная вереница претендентов. И каждого она испытывает своей красотой, как царской водкой: не он, не он, не он… Лжедмитрии. У нее снова было это выражение в глазах, как у той хромоножки.
– Лариса, – сказал он, – не надо… Все будет хорошо, вот увидишь!
– Мне это уже обещали, – усмехнулась она, вставая. – Пора идти.
