— Аркадий, Иванович, голубчик, будьте добры, спросите у вашей супруги касторки. Мой Гриша заболел желудком, у него поднялась температура и общая слабость. Я обегала все аптеки и нигде не нашла касторки. Предлагала даже деньги отдельно, так как на таких условиях у них иногда находится лекарство, и все-таки — нет. У вас дети, и быть может, у вас есть, что мне нужно. Будьте добры, может быть, найдете?
Лекарство случайно находится, и обрадованная женщина бежит к себе с обретенным сокровищем.
Аркадий Иванович идет читать лекцию на одни из многочисленных курсов всевозможных знаний, устроенных для рабочего пролетариата. Он гордо проходит по двору, где в это время мужчины роются во льду и грязи.
— Аркадий Иванович, вы не на работе? — кричит ему председатель домкома.
Аркадий Иванович потрясает имеющимся у него удостоверением и передает его домкому. Затем бежит на курсы. По дороге со звоном и грохотом несутся пожарные. "Опять поджог" — машинально произносит он. Хотя час лекции уже наступил, но пока явилась только одна слушательница, с которой Аркадий Иванович от нечего делать начинает беседовать, ходя взад и вперед по коридору. Он отмечает запоздание прибытия на лекции, указывает на это, как на падение дисциплины среди партийных работников и незаметно переводит разговор на тему о разногласиях, царящих в партии.
— Товарищ профессор, — быстро перебивает его собеседница, рослая стриженая девица в кожаной куртке, несмотря на мужской костюм, вовсе не утратившая миловидности, — вы не должны удивляться, вы ведь знаете, как мы завалены работой; всё партийные заседания и заседания.
Бунин не смущен ее обращением, он знает, что в Советской России добрая половина таких же профессоров как и он, и потому он уже привык к такому невольному самозванству.
— Что же касается раздоров, — продолжает, все более и более воодушевляясь, коммунистка, — то ведь вы прекрасно понимаете, что это все выдумки. Трения между отдельными руководителями, разумеется, бывали, но они не мешали партии быть всегда сплоченной, чем мы и держимся. Поверьте, что наше положение бесспорно улучшается. На экономическом фронте мы выйдем такими же победителями, как и на фронте гражданской борьбы.
Все более и более переходя на митинговый путь, слушательница начинает читать Бунину целую лекцию. Тут поминутно сыплются слова, заученные из разных большевистских брошюр; тут и "крах капитализма", и "классовые противоречия", и "империализм", и "мажоритарная система", и пр. "Бедная ты, бедная девочка, — думает Аркадий Иванович, не без сожаления глядя на собеседницу. — Бросить бы тебе всю эту федерацию и социализацию, в которой ты, в конце концов, запутаешься и пропадешь, да заняться тебе таким делом, к которому ты и духом, и телом более приспособлена: подарить своему Тихому Дону пару-другую таких здоровых, кровь с молоком, ребят, как ты сама".
Через некоторое время собирается порядочное количество слушателей, и Бунин, занимая место на кафедре в помещении, не отапливавшемся и не освещавшемся всю зиму, начинает лекцию, подыгрываясь под вкусы слушателей, у которых он на хорошем счету, как "свой".
— Товарищи, капиталистическое государство, в лице своих промышленников, закабаляло рабочий класс самым варварским образом, чтобы, как паук, пить из него золотой сок, — так начал свою лекцию Аркадий Иванович, и вел ее то вяло и монотонно, то, замечая упадок интереса со стороны аудитории, готовил какую-нибудь хлесткую фразу. Через 50 минут лекция кончена, и слушатели окружают его с тем, чтобы обращаться с самыми глупыми вопросами. Обыкновенно Бунин терпеливо вел дополнительные беседы со слушателями, но сегодня он извинился и понесся вниз к руководителю курсов, чтобы поговорить по своему делу. При входе Аркадия Ивановича директор курсов (тоже профессор — из бывших провизоров) через свои очки посмотрел на него, как всегда, полуприветливо, полусухо. Узнав, в чем дело, он запротестовал.
— Это ни на что не похоже, товарищ. Все просятся ехать. У нас тут, простите, не проезжий дом, а, так сказать, лаборатория научных знаний. Я не могу на это согласиться.
