В царстве пепла и скорби полностью

– Это одна из главных дорог в городе. Ты, наверное, когда вчера ходил на разведку, заметил штаб командира дивизиона.

По тротуару застучали массивные капли дождя. По дороге сквозь ливень медленно ехал поток мужчин, женщин и детей в фургонах, телегах и на велосипедах. Лица их были суровыми масками, темные глаза лишены жизни и полны отчаяния.

– Это беженцы? – спросил Мика.

– Ваши листовки действуют. Конечно, на одного бегущего из Хиросимы приходятся потоки беженцев из сожженных городов. В селе беженцы могут найти безопасность, но не пропитание. Человек будет умирать от голода на берегу щедрого моря, в середине поля риса. – Фрэнк показал на длинную очередь: – Они ждут раздачи продовольствия, надеясь, что правительство их спасет. Но что значит одна жизнь для правительства, ответственного за гибель миллионов?

Фрэнк отвел его к Хиросимскому замку. Древнее здание стояло среди рощ бамбука и карликовой сосны. Замок, построенный в оттенках белого, черного и серого, смотрел на город. От дождевых капель расходилась круговая рябь на зеленой воде во рву. На краю рва сидел старик, свесив ноги, и шестом с кривым гвоздем на конце ловил лягушек. Каждый раз, когда ему удавалось поймать очередную лягушку, его рот расходился широкой улыбкой.

– Глядя на этот замок, ты видишь командный пункт. А я вижу историю.

Мика уставился на замок.

– Мне он напоминает храм.

– Есть в Беллингэме здания столь величественные?

– Нет. Ничего похожего.

– Этому замку более трехсот лет. Мне бы очень не хотелось видеть его разрушенным после бомбежек.

Мимо водяных лилий проплыли два зеленоголовых селезня. Квакали лягушки. Старик поймал очередную и сунул в шевелящийся холщовый мешок.

Когда Мика и Фрэнк влились в толпу пешеходов, дождь ослабел и сменился моросью. Женщины прикрывались от капель яркими цветными зонтиками. Тихо гудели перекрещивающиеся над улицей провода, мимо простучал трамвай. Дождь принес аромат сырой земли с соседних холмов. Если бы не внешний вид людей, Мика мог бы решить, что он в центре Беллингэма. Раньше он никогда особо не думал о гражданских, страдавших от бомбежек зажигательными. Да и никто в эскадрилье не задумывался. Если гуманизировать жертв, возникают всякие моральные вопросы, да и вообще: ощущение справедливости заставляло ненавидеть японцев. Все эти японцы – не достойные богобоязненные люди, а хладнокровные убийцы, первобытные твари, крадущиеся в темноте в надежде напиться крови. Но сейчас, шагая среди них, Мика первобытных тварей не видел.

У Ливая ненависти к японцам не было. Даже после Перл-Харбора у него настроение было типа «Давайте положим этому конец», а не «Перебьем этих японских гадов». В школе он был влюблен в японскую девушку по имени Дзюн Томода. «Так что с того, что она японка, – говорил Ливай. – Красивая девчонка – это красивая девчонка. И спорить могу, губы у нее такие же сладкие, как у любой белой. Не отсекай себе возможности, Мика, пробуй все, что мир может тебе предложить».

Ты держал разум открытым, а они навеки закрыли тебе глаза. И что мне думать про это, брат? Принять, что я тут один посреди наших врагов, как миссионеры старых дней, пришедшие спасать этих людей? У тебя всегда на все были ответы. Где ты теперь, когда у меня столько вопросов?

Темные тучи уплыли на восток, забрав с собой дождь, и солнце коснулось темных холмов, заблестело на мрачных улицах. Фрэнк на ходу разъяснял необычные черты японской культуры.

– У японцев общество структурированное и с многочисленными правилами. Может быть, ты заметил, как они друг другу кланяются. И надо знать, кто кому кланяется и как кланяется. Они не показывают сожаления, разочарования, озадаченности. Улыбаются, скрывая истинные чувства. То, что они произносят публично, известно как татэмаэ. То же, что связано с сердцем и чувствами, которые скрываются, называется хоннэ. Большую часть времени в начальной школе занимает изучение правил, как быть хорошим гражданином и как занимать полагающееся тебе место.

– Господь всемогущий, так как же можно узнать этих людей, если они скрывают свои мысли?

– Это непросто, особенно с женщинами. Они разговаривают между собой, но хранят молчание, если рядом мужчина. И если японские женщины с тобой говорят, они не всегда говорят то, что хотят сказать.

– Точно как женщины дома, в Штатах.

– Да, некоторые из них. Есть японское выражение, применимое к женщинам: исиботокэ мо моно во иу. Это значит: «Даже просветленный иногда что-нибудь говорит».

– Ты на родине следовал этим правилам?

– Смеешься? Я вырос на Дике Трейси и хот-догах. Я больше американец, чем японец, просто выгляжу иначе.