— Тогда позволь мне сказать так. Если ты продолжишь ссать мимо горшка, я тебя уволю. И я говорю не только о твоих плохих гигиенических привычках. Ты недостаточно хорош для того, чтобы я тебя терпел. Кроме того, некоторые клиенты жаловались, что ты распускаешь руки. Сегодня вечером я дам тебе последний шанс. Ещё раз облажаешься, забирай свои вещи и проваливай.
Через час в баре собралась толпа и стало шумно. Байрон, который вместе с Евой и Йеном обслуживал посетителей бара по отработанной и эффективной схеме, взглянул на Корки, у которого между губами снова болталась незажжённая сигарета, и спросил его, что случилось с Родом. Парень пожал плечами, а потом добавил:
— Он увидел кого-то, кто ему понравился. Ты же знаешь, какой Род.
Зелёный взгляд Байрона потемнел. Он знал, каким был Род. И предупреждал его: «Если ещё раз поймаю тебя на намерении засунуть руки в трусы к той, кто не хочет, чтобы ты их туда засовывал, я уволю тебя и переломаю ноги».
Учитывая, что Рода нигде не было видно, даже в баре, существовал серьёзный риск, что он затеял что-то такое, что заставит Байрона сломать ему не только ноги, но ещё и несколько рёбер. Байрон не был задирой, он не решал проблемы кулаками, но с теми, кто не понимал смысла слов и фраз, требовалось что-то более конкретное и наглядное.
Он вышел из бара и отправился на поиски. Свет был приглушён, толпа теснилась, сидя за столиками или стоя рядом со сценой. Кто-то поприветствовал Байрона улыбкой, несколько девушек жестом показали о своём намерении остановить его. Байрон прошёл мимо, не обращая внимания. Он должен был найти этого идиота, пока тот не натворил бед.
В какой-то момент посреди хаоса Байрон услышал женский крик, выражающий глубокое отчаяние. Женский крик. Звук доносился из туалета. Он бросился туда с острым чувством, что на этот раз произошло нечто непоправимое. Несколько секунд, отделявших его от драматической уверенности в том, что вот-вот столкнётся со сценой насилия, с раненой, изнасилованной, умирающей девушкой, не были самыми шокирующими в его жизни (Байрон пережил и другие куда более пророческие события, чем это), но всё же они были весьма ужасны. Это дало волю его самому беспокойному воображению. Уволить Рода будет недостаточно, придётся доложить о нём и…
Как только Байрон вошёл в короткий коридор, ведущий к туалетам, у него отвисла нижняя челюсть.
Плакала не женщина. Это был Род. Когда парень на самом деле боялся, то из него раздавался голос евнуха. Он не боялся Байрона, когда тот неоднократно говорил ему, чтобы перестал вести себя как мудак. Но сейчас Род явно был напуган.
Он боялся того, кто, очевидно, уже уверенно пнул его по яйцам, прижав к стене с руками между ног, а теперь бил по лицу, как опытный боксёр.
Только это был не боксёр, и даже не мужчина.
Это была она. Его красивая, дикая студентка. Высокая, сильная, бьющая как мужчина. Она била, как человек, привыкший защищаться.
Преодолев момент оцепенения — почти гипноза, — Байрон схватил её за плечи в попытке остановить. Она могла убить Рода, чьё лицо превратилось в багровую маску. С костяшек пальцев девушки капала кровь.
Всё ещё охваченная яростью, она вздрагивала, как несправедливо заключённая в тюрьму Эринни.
— Не трогай меня! — пригрозила она и ударила Байрона локтем по рёбрам. Байрон оторопел от всей этой силы (и не только физической), казалось, это вырывается из глубокого и хаотичного внутреннего мира. Его закачало как стакан, который не знает, упасть ему или остаться на краю стола.
Затем, не говоря больше ни слова, девушка нанесла ему удар и по носу. Байрон почувствовал ослепительную боль и привкус крови во рту за мгновение до того, как она обернулась, окинула взглядом сцену, поняла, кого ранила и моргнула один раз, медленно, с покорностью человека, который знает, что больше не может ни бороться, ни бежать.
Я, конечно, не живу во дворце, но мне нравится моя квартира. Внутри почти ничего нет, кроме кровати, книг, кресла и компьютера. Я сижу на коврике, прислонившись к белой стене, и пытаюсь написать это чёртово стихотворение.
Мой разум — угонщик. Террорист. Как бы я ни старалась заставить его идти по какому-то пути, он приставляет пистолет к моему виску и возвращается к Маркусу. Я хочу его забыть и должна забыть, но некоторые вещи легче сказать, чем сделать. Как можно вычеркнуть из памяти мужчину, от которого тебя не тошнило и не возникало желание вытащить нож, чтобы вытатуировать его внутренности? Для меня поэзия — это жизнь, спасение, мужество, кровь, пролитая ради выживания. И всё это возвращает меня к нему.
На ум приходят с почти болезненной настойчивостью несколько строк из «Похоронного блюза» Одена. Только эти, их я повторяю бесчисленное количество раз.
