— Я бы не стала встречаться с мужчиной, которому нужна
— Но, по крайней мере, дай хотя бы мне шанс! — упорствует она. — Я не против, если он и дальше будет тебя бояться, на самом деле пугай его как можно сильнее. Так, он поймёт, что ты ему не подходишь, и, возможно, обратит внимание на меня.
— Ни один мужчина не стоит таких рассуждений. Ты никогда не должна быть ничьим вторым выбором.
— Тебе легко говорить! — выпаливает София со всё более жалким выражением лица. — Ты красивая! Ты смотрелась в зеркало? Ты просто вылитая Джессика Альба!
Мне хочется её спросить, что она знает о том, каково это — носить тело, которое не остаётся незамеченным, даже если ты его прячешь, унижаешь и даже пытаешься убить. Мне не хотелось быть такой, я не просила об этом. Я хочу быть похожей на посредственные обои, которые, остаются там, куда бы ты их ни наклеил, и никто их не замечает, никто их не хочет, никто не пытается к ним прикоснуться.
Я собираюсь сказать ей об этом, но меня удерживает её печаль. Никогда не видела у неё такого выражения лица. Обычно София улыбается так, как, по моим представлениям, улыбаются подсолнухи на рассвете. Эта грусть не поза. Словно София тоже большую часть времени ходила с маской на лице, а теперь сняла её. Теперь глаза девушки похожи на маленькие мокрые зеркала. Она ничего не знает обо мне, о моих секретах, о моей боли, которую я защищаю кулаками, но и я ничего не знаю о ней, о её боли, которую она защищает улыбкой. И тогда, возможно, стоит сделать что-то глупое, то, что в обычных условиях я не стала бы делать даже под угрозой смерти.
— Окей, я пойду, но только для того, чтобы запугать твоего Вилли и дать ему понять, что если он не изменит свои мысли, то я изменю его черты. А ты тем временем посмотри, может, тебе понравится кто-то другой. Не соглашайся на того, кого волнует только форма твоих сисек.
И пока я говорю это, мне приходится сдерживать желание ударить ногой в стену, в любую стену. Потому что я думаю — это правда, я красива, и правда, что нет смысла прятаться за глупыми отмашками, полными фальшивых нет-да-что-ты-говоришь-ты-шутишь. Но в итоге Маркус всё равно от меня отказался.
Я просто тело, которое притягивает взгляды на улице. Я — рот, который хочется облизать. Но когда дело доходит до любви, дверь оказывается другой, а радуга — на противоположной стороне моста. В конце концов, чему я удивляюсь? Любовь — это менее правдоподобная легенда, чем крокодил в туннелях нью-йоркского метро. Время от времени кто-то утверждает, что заметил его, но потом похмелье проходит.
Надеюсь, это скоро наступит и у меня.
А пока меня вновь преследуют стихи Одена.
Кажется, они описывают мою жизнь.
Признаюсь, я поражена. Я и понятия не имела, что Вилли нравятся подобные места. София тоже не могла себе представить такое. Девушка выглядит озадаченной, широко раскрыв глаза, как героиня японской манги. Вилли одет в кожаный костюм. У Вилли — того самого, который днём одевается как Безумный Шляпник и попивает чай из керамических чашек василькового цвета, стараясь не оттопыривать мизинец, — серьга в виде креста и ведро геля в волосах. А ещё он так много говорит, что его послеобеденное молчание вспоминается с сожалением. Он не только выглядит как другой человек, а реально кажется пришельцем с другой планеты.
Клуб называется Dirty Rhymes, и место очень странное. Это нечто среднее между баром 80-х и логовом колдуна. Не знаю, как можно совместить эти две черты и не создать что-то ужасное, но результат получился безумно приятным. Тёплые цвета и готические арки должны конфликтовать, как стекло и лезвие, музыкальные автоматы и открытые кирпичные стены могут ненавидеть друг друга больше, чем вода и масло, но в результате получается комбинация, которая работает.
— Позже я тоже выступлю! — громко заявляет Вилли посреди зала, резонирующего дикой музыкой барабанщика, бьющего по инструменту, сделанному вручную из кастрюль и банок с краской. — После местной группы. Разве это не весело?
