На прикроватной тумбочке лежит пачка «Кэмел» и зажигалка. Я достаю одну, прикуриваю, вдыхаю.
Поглаживаю браслет, подаренный мне Маркусом, как делаю это инстинктивно, в определённые моменты.
Голый рубец на запястье заставляет меня вздрогнуть. Я вскакиваю на ноги, сдвигая рукав до локтя. Браслета нет. Я тушу сигарету о мрамор подоконника и судорожно ищу его между простынями, под кроватью, в ванной, везде. Нигде нет. Внезапно ощущаю себя запертой в коробке, нет, хуже — в могиле. Начинаю задыхаться, запускаю пальцы в волосы, губы зажимаю зубами. Мне страшно, детский, звериный страх. Этот браслет был как амулет, он позволял мне чувствовать себя защищённой. А теперь я потеряла его, потеряла, и что я буду делать, если…?
В одно мгновение воспоминания о драке заставляют меня осознать, что произошло. Должно быть, он порвался в баре.
В порыве я поворачиваюсь к двери, более чем решительно настроенная вернуться туда, но замираю в шаге от выхода.
Судьбы не существует. Не существует. Теперь я пойду в Dirty Rhymes, найду свой браслет, и точка.
Я останавливаюсь и позволяю себе сползти по стене на пол. Чувствую себя более одинокой, чем когда оказалась в тюрьме, чем когда вышла и увидела в серых глазах Маркуса любовь к другой, чем когда отчаянно пыталась удержать его, шантажируя совесть Пенни.
Сгибаю ноги и упираюсь лбом в колени, но не плачу. У меня есть два варианта: искать этот браслет или не искать. И только один выбор.
Байрон горько усмехнулся про себя. Проклятье, ему следовало не думать об этой девушке. Он был не из тех парней, которых можно сбить с пути. Байрон никогда не испытывал на себе так называемого удара молнией, даже с Изабель.
Владельцем бара он стал чуть меньше года назад; ему и в голову не приходило переспать с клиенткой. За одну ошибку, что совершил со студенткой полтора года назад, продиктованную импульсами, совершенно непохожими на страсть, он дорого заплатил. И не должен допустить рецидива.
И всё же, хотя мог вызвать для неё такси, Байрон настоял на том, чтобы самому отвезти её домой. Он не мог понять, почему.
Возможно, потому, что на неё напали в его клубе? Потому что её красота сбивала ему дыхание? Потому что она училась на его курсе? Немного, немного и немного, конечно.
Но ещё и потому, что она вызывала у него чувство меланхолии. Девушка говорила как стерва, но казалась ему несчастной. Её глаза выражали грусть, и не тщетную девичью грусть о сломанном ногте, а глубокую древнюю грусть. Грусть тающего айсберга, волка в клетке, спиленного дерева.
И всё же в следующий понедельник, после воскресенья, проведённого за перематыванием одних и тех же мыслей и в уговорах не ходить к ней, чтобы узнать, как она, как только Байрон вошёл в аудиторию, он понял, что ищет её глазами. Тщетно.
Лекция была, несомненно, интересной, вопросы многочисленными, и в конце часа на столе аккуратной стопкой лежали написанные студентами стихи. Байрон даже не удостоил их взглядом.
Куда подевались глаза цвета морской волны?
Однако поздним утром, когда он пришёл в бар с благим намерением проверить счета за середину месяца, Ева сказала ему что-то такое, что заставило вспомнить о тёмных глазах той,
— Девушка, кто разбила лицо Роду, та брюнетка-красотка, помнишь? Конечно, ты помнишь, ты смотрел на неё так, будто она была вишенкой, а ты — очень голодным чёрным дроздом. В общем, она приходила. — Байрон поморщился так сильно, что Ева издала язвительный смешок. — Видимо, ты её помнишь.
— Она была здесь? Когда?
