Ты можешь обкуриться, профессор, можешь трахнуть всех студенток в первом ряду — ведь по тому, как ты смотришь на них и они смотрят на тебя, ясно, что ты это сделаешь, — можешь не мыться месяц и втыкать всевозможные пирсинги туда, куда не светит солнце. Но не убивай мою поэзию.
Не убивай единственное, что поддерживало во мне жизнь, пока я была в тюрьме, даже если я никому об этом не рассказывала.
Я никогда не рассказывала, никому, даже Маркусу. Если подумать, я вообще почти ничего не рассказывала Маркусу о себе. Я рассказала ему об отчиме, но это было всё равно что описывать сюжет очень плохого фильма, который однажды смотрела в детстве. Считать этот фильм частью себя убило бы меня: это была не я, это была главная героиня забытого фильма категории «B». Это была запутанная история маленькой девочки в красной шапочке, которая оказалась в лесу, без матери, без бабушки и без волка, который спас бы её от лап охотника. Не моя история, просто изображение на фоне из папье-маше, китчевый декор цвета красной сангрии, отвратительный меховой воротник, стеклянный глаз, что смотрит только в одну точку. Что-то, что можно отделить, улучшив сцену и пальто, и всё равно видеть то немногое, что можно увидеть.
Нет, я никогда особо не рассказывала о себе Маркусу. Мой гнев, это да. Желание сломать мир. Жажда войны. Но не потребность в мире. Не в последнюю очередь потому, что я похоронила его под грудой земли.
Я вспомнила об этом, когда попала в тюрьму. Если не можешь никуда пойти, курить, пить и трахаться, что остаётся? Ты вынуждена оставаться с самой собой, и одиночество вызывает мысли, а мысли превращаются в воспоминания. Воспоминания о Франческе в детстве, до проклятого перерыва, когда она читала, писала и мечтала о мирах без крови.
Я снова начала читать.
Я возобновила писать.
Я возобновила мечтать о мирах без крови.
Я заполняла пробелы словами.
Потом в жизни Маркуса появилась Пенни, и снова мир оказался спрятанным внизу, в самом дальнем уголке Земли.
Теперь я хочу вернуть её. Она нужна мне больше, чем воздух. Без воздуха человек умирает, и всё. Но без поэзии мы всё равно живём, к сожалению: живём, как орлы, вынужденные вечно парить низко.
Я хочу летать.
Одна, тайно, в своих мыслях, но я хочу летать.
И если этот дурак думает, что может превратить лекцию мечты в бордель, я прижму его в углу и переломаю ему ноги.
Рядом с кроватью зазвенел будильник, прозвенел ещё раз и попытался в последний раз, прежде чем Байрон протянул руку и стукнул по бедолаге сверху. Лёжа на животе и уткнувшись лицом в подушку, Байрон пробормотал ругательство в наволочку. Голова разрывалась. Если, конечно, это была голова, а не камень, который кто-то прилепил ему накануне вечером.
Та же рука, что потянулась к будильнику, позволила себе ещё одну попытку, решив нащупать затылок с вибрирующей нерешительностью сачка, который не хочет ловить бабочку и мелькает в воздухе. Наконец Байрон коснулся головы и, кажется, ощутил волосы.
Он помассировал кожу головы, пытаясь вспомнить, что произошло: клуб, музыка, дым, почти рассвет и тягучий сон. Он не спал нормально уже несколько дней. И отдал бы всё что угодно, лишь бы позволить себе ещё хотя бы час.
В мыслях пронеслось смутное чувство тревоги. Что он должен вспомнить?
Осознание поразило его как молния. Это случилось, когда он, полуоткрыв один глаз, заметил на полу будильник; тот был похож на большого обиженного жука. Его вид почти вызвал у Байрона умиление. Мужчина перегнулся через матрас, буквально ползком, чтобы не сильно трясти осколки внутри черепа, и поставил будильник на место на прикроватной тумбочке. В одно мгновение Байрон вспомнил, что будильник у него с самого детства. Он брал часы с собой при каждом переезде, при каждой перемене. Этот пузатый будильник красного цвета не заслуживал такого радикального обращения. Кроме того, это был подарок матери, чтобы Байрон не опаздывал в школу.
В школу?
Он вскочил на ноги так быстро, что отшатнулся на середину комнаты.
Взглянул на своё отражение в зеркале и время на будильнике. Было почти девять.
Лекция начинается в девять, фактически она уже началась. Времени побриться или переодеться не было.
