В твоих глазах полностью

Байрон несколько мгновений молчал, словно взвешивая ценность этого заявления, затем ухмыльнулся и возразил:

— Девушек нужно завоёвывать, а не стараться подцепить. И тогда, говоря словами Глории Фуэртес, испанской поэтессы: Поэзия не должна быть оружием, она должна быть объятием, изобретением, открывающим в других то, что происходит внутри. Открытие, дыхание, дополнение, трепет.

— Буду использовать поэзию, чтобы обнимать и узнавать красивых девушек, — повторил упрямый молодой человек.

— Боюсь, не с этого курса, — язвительно ответил Байрон. — Сомневаюсь, что после столь возвышенного заявления о намерениях вы добьётесь большого успеха.

По аудитории разнёсся громкий смех, и смущённый студент замолчал, бросив на Байрона раздражённый взгляд.

«Я знаю, что ты думаешь, мой мальчик. Считаешь, что я хорошо проповедаю, а поступаю плохо. Ты задаёшься вопросом, какое право имею читать тебе нотацию, когда очевидно, что сам развлекаюсь со своими студентками в горизонтальной, вертикальной и наклонной плоскости, используя Роберта Фроста в качестве ловушки. Если я скажу тебе, что никогда не заставлял ни одну женщину попадать в сеть из зеркал, ты не поверишь».

Байрон продолжал задавать тот же вопрос другим студентам, получая самые разные ответы: застенчиво искренние, принудительно категоричные, какое-то смущённое молчание, а потом эти глаза. Эти чудесные тёмные глаза.

Они принадлежали той самой девушке, кого он мельком увидел у входа. Той, что заставила его остановиться, чтобы понять, была ли она видением или необыкновенной реальностью. Нет, это было не видение. Это не было следствием недосыпа. Она действительно была прекрасна. Великолепная тёмная Мадонна, совсем не ангельская. Она послала его подальше взглядом и словами. Это был практически первый случай, когда девушка отреагировала так враждебно, а он не сделал ничего, что это заслуживало.

И вот она смотрит на него с той же ненавистью в глазах. Шокирующие глаза, воспетые в стихах Бодлера «Гимн красоте».

Скажи, откуда ты приходишь, Красота?

Твой взор — лазурь небес иль порождение ада?

Эта молодая женщина таила в себе что-то одновременно чистое и порочное. Не из-за того, что она сказала до лекции, а из-за этих глаз, похожих на водовороты на дне пруда. Из-за этих тёмных, как морская волна, глаз. Очевидно, Байрон не мог сказать ей ничего такого личного, поэтому задал тот же вопрос, который уже задавал остальным.

— Что такое поэзия?

Она поджала губы, самые красивые губы, которые он когда-либо видел. На девушке не было ни капли косметики, даже тени помады, и всё же она была самой чувственной вещью — не только человеком, но и вещью, и цветком, и ракушкой, и драгоценным камнем, абсолютно всем, на что он когда-либо обращал внимание. Ему мгновенно, без всякой разумной связи, вспомнилась статуя Бернини «Похищение Прозерпины». Эта воинственно выглядящая девушка напомнила ему юную дочь Юпитера, похищенную царём подземного мира.

«Так, а теперь прекрати. Слишком много поэзии иногда вредит».

Девушка вела молчаливую борьбу глазами с глазами других людей, которые повернулись посмотреть на неё. Она словно ненавидела его за то, что он сделал её центром внимания. Но она не сдалась и в конце этой маленькой нерешительной войны твёрдо заявила:

— Выживание.

Байрон испытал очень странное ощущение нереальности происходящего. Оно длилось недолго, ровно столько, чтобы дать себе несколько дельных советов.

«Перестань пялиться на эту проклятую девчонку и веди лекцию достойно, не думай о ней обнажённой, как Прозерпина с нежной кожей в объятиях твоих рук».

Поэтому он заставил себя не обращать на девушку внимания и обратился к следующим. Он даже не стал комментировать её ответ. Перешёл к более академическим темам, и остаток часа провёл по этим безошибочным маршрутам. Но пока Байрон говорил, пока слышал собственный голос, почти звенящий в тишине, он не мог не задаваться вопросом, что она имела в виду, что думала, что скрывала и как поэзия помогла ей выжить.

Франческа