Он сдвинул прикрывавшую её ткань и раздвинул ей ноги. Франческа не сопротивлялась. Его губы и язык нежно открыли её. Ему нужна была она, изгибы её тела — тайного, солёного, влажного. Она с содроганием кончила ему в рот. И снова между его пальцами. Это было так фантастично — доставлять ей удовольствие, смотреть, как под напором дыхания подрагивает её грудь, как завораживающе покачиваются её бедра, что он почти забыл о себе. Байрон был заворожён красотой Франчески, тем, как наслаждение, казалось, освобождало её. Внезапно Франческа властно повернулась, открывая ему соблазнительный изгиб спины. Между лопатками у неё была татуировка в виде маорийского дракона. Байрон понял, что находится на грани взрыва. Проникая в неё со стремительностью дикаря и всё ещё чувствуя, как оргазм захватывает каждый кусочек кожи, каждую молекулу, каждую каплю пота и спермы, он думал о том, что эти ощущения, эти смуглые изгибы, эти рисунки, казавшиеся живыми от трепета её кожи, и её безудержные стоны, — всё это ближе всего к поэзии, к вечности и к самому смыслу жизни, которые когда-либо мог испытать человек.
Надеялась, что сегодня я буду его ненавидеть, и похмелье заставит меня думать о нём плохо, но этого не происходит. Голова болит, рот словно помойка, но в этом доме я продолжаю чувствовать себя комфортно, продолжаю радоваться, что
Но какая разница, я просто делаю это и точка.
Странно, однако. Странно находиться в доме мужчины, использовать его ванну, его мыло, воду, что горячим потоком бежит по моей усталости. Закрываю глаза в объятиях облака пара, между двумя окнами без занавесок, пропускающими параллельные конусы света, и мне кажется, что я в безопасности, под защитой, и вокруг больше нет чудовищ.
Выйдя из ванны, я накрываюсь одним из его полотенец. Специально выбираю то, что уже использовалось. Как будто меня крепко обнимают его руки.
Я оглядываюсь вокруг, снова любопытствую среди компакт-дисков, заглядываю в кухонные шкафы, в холодильник. Профессор — страстный любитель итальянской кухни, сырых овощей и свежих фруктов. Но потом за зелёной лакированной дверью я обнаруживаю появление его панковской половины. Чипсы, попкорн, шоколадное печенье и банка арахисового масла.
Этот мужчина — мозаика, собрание контрастов. Представляю его на шикарном ужине и у костра на пляже, в миланском Ла Скала и на стадионе «Янки». Кто знает, каково это — чувствовать себя комфортно в любом месте. Я никогда не испытывала такого чувства, и часть меня завидует этому.
Внезапно меня охватывает любопытство узнать больше о его жене, но рядом нет даже оторванного уголка пожелтевшей фотографии. Внимательно прислушиваясь к любому шуму за дверью, я начинаю рыться в ящиках. Знаю, этого делать нельзя, но соблазн притягивает. Я нахожу книги, счета, ноутбук и читалку Kindle, авторучки и листки post-it. Газеты, календари, ежедневники. Я даже нашла почти целую пачку Lucky Strike и серебряную зажигалку. Профессор, ты тоже иногда поддаёшься этому пороку?
Но не могу найти ни одной фотографии. Возможно ли, что он ничего не сохранил о ней? Возможно ли, что она целиком заключена в коробки, которые я мельком видела в гараже?
Пока размышляю, звонит мой мобильный телефон. Он лежал во внутреннем кармане пиджака, но где же пиджак? Я обхожу дом и нахожу его у подножия дивана, сваленным вместе с остальными вещами в кучу, похожую на растоптанное тело. Ощупываю одежду, чувствую холодную форму ножа в брюках, а затем силуэт телефона. На дисплее высвечивается номер Монтгомери Малковича, но у меня нет ни малейшего желания его слушать. Я боюсь какой-нибудь другой ласковой проповеди, тем невыносимее, чем ласковей, и не отвечаю.
С мобильным телефоном в руке я поднимаюсь по лестнице и попадаю на мансарду. Чтобы попасть сюда, нужно спуститься на три ступеньки. Помещение без окон, глубокое, как огромный ящик. Тёмные деревянные балки делят потолок на прямоугольники ледяного белого цвета. Матрас покрыт пуховым одеялом кремового цвета, и кажется, лежит прямо на деревянном полу. Здесь нет ни окон, ни слуховых окошек, а дневной свет, проникающий через большие окна на этаже ниже, не доходит до этой странной утопленной корзины. В полумраке есть что-то успокаивающее и умиротворяющее. Но я не намерена отдыхать. Я вижу прикроватную тумбочку и к этому моменту уже выхожу за все рамки приличия, потому что открываю её, даже не дрогнув от угрызений совести.
