В тот момент, когда наместник короля вернулся в Сьютат, его жена отсутствовала. Она вот уже несколько дней как вместе со слугами и Жуанетом переселилась на лето в Сон Гуалба. Ребенку, за которым она обещала присматривать, был полезен горный воздух. К тому же в городе можно было задохнуться от жары. Зачем же ей страдать в таком пекле, когда этого можно избежать? Маркиз отправил к благоверной своего кучера с каретой, чтобы она могла доехать до Пальмы. Однако сеньора маркиза решила никуда с места не трогаться. Ссылаясь, как всегда, на головную боль, она отправила слугу обратно, требуя передать наместнику короля, что это он должен к ней приехать. Она же ну совсем не в состоянии выполнить его просьбу… Маркиз, который при одном только упоминании о мигрени супруги приходил в ярость, на сей раз разозлился как никогда. Его жена была не только глупа как пробка, но и беспредельно эгоистична. Он ни разу не мог дождаться от нее хоть какой-либо уступки или милости, даже теперь, когда потерпел поражение и чувствовал себя таким одиноким. Но, несмотря ни на что, дон Антонио гордо поднял голову, сел в карету и отправился в Сон Гуалба – намекнуть маркизе, что ей предстоит свыкнуться с неприятной мыслью о необходимости оставить титул жены наместника короля.
Онофрина Бельпуч встретила мужа насмешками и упреками, виня никого иного, как маркиза, в отставке, о которой, впрочем, ей уже и раньше было известно. Она сказала, что он сам на нее напросился, испортив отношения с церковью, и напомнила ему о нескольких неприятных инцидентах, отчего он пришел в еще большее раздражение.
– Ты думаешь, отцу Аменгуалу приятны твои издевки и насмешки? Ты полагаешь, что до его ушей не дошли те несправедливые слова, которые вы с племянником говорили о книге про мою тетю? А вспомнить про епископа! Одно дело заставить его подождать чуть-чуть, а другое – целый час, как бы ты там ни был занят важными делами!
– Довольно! Ты даже не явилась на эту мессу! – воскликнул дон Антонио, чтобы хоть как-то сдержать обрушившуюся на него лавину упреков.
– Я лежала больная с мигренью. И это совсем другое дело! Не буди лиха, пока оно тихо! – продолжила маркиза с непривычным для нее красноречием.
Ведь она предупреждала мужа, что надо быть осторожнее с курией. Она была любезна с епископом, хотя он ей и не нравился. Но маркиз упрям как осел! Вот ведь и в Сон Гуал она его заставит переехать на лето не раньше, чем в июне или июле. В глубине души это тревожило маркизу: ей совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь добрался во дворце до потайного сундучка, где она хранила свои самые драгоценные сокровища: письма Гаэтано, кусочек покрывала сестры Нореты, прядь волос Жуанета и первую копию книги отца Аменгуала.
– Но ведь ты пока что не получил официального подтверждения об отставке, Антонио, – сказала она, заканчивая разговор. – Подождем, что будет дальше. Здесь у Жуанета наладился аппетит. Что я тебе могу еще сказать? Мне не жаль, что тебя сместили. Мне все равно – я-то ничего не теряю…
За те полтора месяца, что наместник короля оставался при дворе, положение заключенных сильно ухудшилось. Многие из обитателей Сежеля, представшие перед инквизицией в качестве свидетелей и обвинившие арестованных, сами попали под подозрение. Вопреки обещаниям инквизиторов, благое желание помочь следствию им вовсе не помогло, ибо почти все попались на каверзные вопросы фискала. Достаточно было признать, что кто-то хоть раз в жизни надел чистую рубашку в субботу или отказался есть рыбу без чешуи, как его тут же признавали еретиком, причастным к иудаизму. Из-за участившихся арестов заключенных приходилось сажать в камеры, где кого-то уже содержали. Исключение составлял лишь Габриел Вальс, который по-прежнему сидел один. Совместное пребывание, вместо того чтобы подбодрить людей и позволить им получше приготовится к допросам, – ибо теперь они знали, что отвечали другие и о чем смогут сами умолчать, – привело к размолвкам, сопровождавшимся оскорблениями и даже рукоприкладством. Из-за этого тюремщики вынуждены были надеть наручники на тех, кто дошел до драки.
Среди женщин, которых с самого начала не держали поодиночке, такого не случилось. Даже Хромоножка, в первый день обругавшая Марию Помар и пожелавшая ей гореть в адском огне, не стала применять кулаки. Беатриу Мас, привыкшая жить в окружении женщин, быстрее, чем все думали, приладилась мирно делить крохотное пространство с соседками. Кроме того, она весьма скоро исхитрилась как-то упросить тюремщика, чтобы тот дал ей гребень и кусок зеркала вроде того, что у нее забрали на первом допросе. Ей также удалось раздобыть мочало, щелок и пару кувшинов воды, чтобы навести порядок в камере.
Благодаря запаху щелока, который по субботам сменял вонь экскрементов и пота, Хромоножке казалось, что она и не покидала борделя. Он напоминал ей столь знакомый ее обонянию запах того, что она называла белой кровью мужчин. Ни одна из ее товарок по заключению, однако, не могла этого оценить.
