В запредельной синеве полностью

Мария Помар сама не знала, что с ней происходит. То ее охватывала такая безудержная радость, что она бросалась на шею Беатриу и Саре, ей хотелось петь и скакать. То вдруг она готова была разрыдаться, ибо до того волновалась перед встречей с Рафелом Онофре, что слезы сами катились из глаз. Она никак не могла поверить, что то, о чем она мечтала больше всего на свете, вот-вот сбудется. О, как ей хотелось изо всех сил обнять возлюбленного! Когда Рафел Онофре окажется рядом, она забудет свою обиду, она его простит… Беатриу посоветовала Марии не ругать жениха, не выговаривать ему за то, что произошло в доме терпимости. И сказала, чтобы девушка ни в чем ему не отказывала, когда они окажутся вместе. Потом, со всей деликатностью, на какую только была способна, Хромоножка предупредила Марию, что объятия, которых она так ждет, на которые так хочет ответить, не дожидаясь, когда они доберутся до Ливорно, ни даже когда они выйдут отсюда, – те жаркие объятия, в результате которых она может стать женой Рафела Онофре перед Богом, могут причинить ей боль.

– Боль! Ну уж нет! – снова вмешалась встревоженная Сара. – Это – ни за что! Пресвятая Дева Мария! Я этого не допущу!

Затем Сара одолжила Марии зеркало, чтобы та, как могла, привела себя в порядок, и посоветовала взять немного воды для питья, которую приносил им тюремщик, и умыться.

– Давай я тебе заплету ровную косу, – предложила внезапно Сара Благоуханная. – Хромоножка, дай мне гребень, я сначала распутаю ей волосы.

Не прошло и двенадцати часов, как алькальд появился на пороге камеры, выполнив оба пожелания Хромоножки: он привел Рафела Онофре и принес свечу. Мария едва не потеряла сознание от счастья, увидев жениха. Рафел Онофре похудел и был очень бледен. Однако глаза его ярко горели. Он едва взглянул на Хромоножку, прежде чем обнять Марию.

– Она на тебя не доносила, – прошептала ему на ухо девушка едва слышным голосом.

Сара с завистью смотрела на влюбленных безо всякого смущенья.

– Ну-ка давай мы с тобой сядем в этом углу и помолимся, – сказала ей Беатриу и потянула за собой. – Пусть эти двое выговорятся от души.

В углу, противоположном от того, где целовались Рафел Онофре и Мария, Сара, стоя на коленях, молила Богоматерь явиться ей чудесным образом. С тех пор как Сара была в тюрьме, Пречистая ни разу не оказала ей подобной милости. «Пресвятая Дева, никогда еще я так не нуждалась в Тебе, никогда! Открой засовы и проникни сюда, и не нужно будет Тебе проходить сквозь толстые стены… Как появишься Ты у окна, я сразу увижу Тебя и пойму, что Ты меня не оставила…» Сара молилась вполголоса – она предпочитала слушать свои мольбы, нежели тяжелое дыхание влюбленных. Она старалась целиком погрузиться в молитву и забыть, что нежное тело Марии, этой горлицы, этого дитяти, которого Сара почитала своим, обнимает не она своими слабыми руками, но сжимает в мощных объятиях Рафел Онофре. Беатриу, как и Сара, отвернувшись к стене, пыталась не замечать того, что происходило у нее за спиной и – благодаря ей. Не один раз в борделе ей приходилось делить комнату с товарками, которые занимались своим ремеслом, и это ее совсем не возбуждало. Однако сейчас она испытывала острое желание и вся дрожала, как в лихорадке. «Беатриу, он не твой, – говорила она себе. – И, раз уж ты была по-королевски щедра, не порти все. Не подходи к нему. Не прикасайся к нему. Мария тебе этого не простит. И он тоже. Разве ты не хочешь, чтобы он вспоминал тебя всю жизнь? Разве ты не достаточно уже получила? И не ты ли говорила всегда, что после твоего ремесла лучшее занятие это сводничество и что в старости тебе другого и не надо?»

– Беатриу, – прервала ее размышления Сара, – Беатриу, Она уже идет, Она уже здесь! – С этими словами женщина встала, но тут же снова упала на колени. – Жасмин… Пахнет жасмином и цветами апельсина…