Алькальд, не прибавив больше ни слова, выходит. Вальс не спрашивает его ни о чем. Засеяли сад солью? Засеяли сад солью! Прекрасный сад, даривший прохладу и тень, сад, где журчала вода в оросительных каналах… Сад с такими ухоженными грядками и душистыми клумбами. Сад, где они с друзьями собирались по воскресеньям в те времена, которые уже больше не вернешь… Конечно, это Шрам все рассказал, это он донес о приятной беседе в окружении еврейских старейшин. Да, впрочем, ему и рассказывать-то не особо было нужно… Уже давным-давно ходили слухи, что в том саду, под сенью его любимых виноградных лоз, он приобщает юношей и девушек к своей древней вере… Знает ли про сад Мария? О, Адонай, какое горе! Знает ли об этом Рафел Онофре? Несчастный! А Мария Помар? Бедная, горемычная девочка! Не видать ей свадьбы!.. Ах, жена, жена, как она любила свои розы, сколько слез, должно быть, она уже пролила!
Габриелу Вальсу не спится. Его лихорадит, он лежит весь в поту… Конечно, его сад не был ни раем, ни землей обетованной, но иногда Вальсу казалось, что все же на самом деле это так. Иногда он думал, что эти зеленые всходы и тенистые деревья и впрямь могут сравниться с райскими. Этот уголок земли, где можно спокойно наслаждаться жизнью, являлся здешним отражением заповедных земель. Отныне никогда больше глаза Вальса не увидят ни одного ростка в саду. Никогда больше он не сможет гулять по нему. Даже просто ступить в него
Долго не мог уснуть измученный Вальс. Но вскоре он проснулся, слыша свой собственный голос как бы со стороны: он просил, чтобы его отвели к инквизитору. Вслед за голосом, звучавшим во сне, раздался громкий голос Вальса наяву, вновь призывавший алькальда. Вальс хотел, чтобы тот передал его желание инквизиторам. Раз они отказываются его допрашивать, то он сам просит их об аудиенции. Он имеет на это право. Он хочет сказать им, чтобы они перестали искать виновных, перестали травить землю, мучить людей, сажать в тюрьму невинных. Если им нужен виновный, пожалуйста: это он. Если они не согласятся этого признать, он перестанет есть, перестанет пить, он добровольно умрет, и они так ничего от него и добьются.
Алькальд со всех ног бросается доложить просьбу Вальса. Ему-то совсем не нужно, чтобы Вальс умирал. Ему-то лучше, чтобы Вальс выжил и был помилован. Инквизитор доволен принесенной новостью. Он недаром придерживался мнения, что допросы надо оттягивать до последнего, пока Вальс сам во все горло не потребует, чтобы его судили. Так в конце концов и случилось. Это ставит инквизиторов в выгодное положение. Однако его заставят подождать еще недельку. Пусть получше усвоит, что святой инквизиции никто не указчик, а в особенности такой негодяй, как он.
Алькальд отворил дверь в камеру Вальса в одно недоброе удушливое утро. Раввин, снявший с себя одежду, чтобы не умереть от жары, мгновенно оделся, протер сонные глаза и пошел вслед за алькальдом. Вальс долго ждал, стоя перед закрытой дверью приемной, покуда члены святого суда не решили, что настал наконец момент им собраться. Когда пробило восемь, его впустили. Из-за стола, покрытого зеленым дамастом и увенчанного серебряным распятием, на него взирала дюжина глаз. Лишь глаза главного инквизитора были защищены стеклами очков, остальные разглядывали Вальса в упор. Выпученные глаза у судебного следователя, глубоко посаженные и воспаленные у нотариуса; живые и проницательные у обвинителя и сонные у адвоката защиты.
Комната была большая и богато обставленная. На стенах висели шитые золотом шпалеры с изображением герба инквизиции и герба Испании. Были там и огромные картины: справа – Святой Доминик, а слева – Вера, побеждающая Заблуждение, Ложь и Ересь – их художник представил в виде трех окровавленных голов на земле, которые попирала доблестная девица, оседлавшая некое подобие крылатого коня. Кресла инквизиторов были обиты красным дамастом, а подлокотники были из темного дерева, того же цвета, что и сутаны. В открытое окно лился яркий дневной свет и доносились крики стрижей – посланцев далеких стран.
