В запредельной синеве полностью

Чтобы не сталкиваться лицом к лицу с отцом Аменгуалом, отец Феррандо подождал в стороне, пока тот пересекал внутренний дворик. На людях иезуиту не хотелось демонстративно отворачиваться при встрече, как делали оба в монастыре, чтобы не здороваться друг с другом. Вражда между ними в последние месяцы усилилась. Даже главный викарий провинции укорил их за то, что они подают дурной пример остальным, и заметил, что их поведение не вяжется с той должностью, на которую каждый из них претендует. Отец Феррандо особенно ярился, поскольку никак не мог пережить, что именно его соперник стал заниматься Вальсом, хотя сам же просил освободить себя от этой миссии, полагая невозможным с ней справиться, и разрешить ему заниматься более вменяемыми заключенными. Впрочем, работа со многими из них уже дала свои плоды. Разумеется, большинство таковых составляли женщины: их упорство сломить всегда проще, учитывая присущее им скудоумие. Однако то, что ему удалось привести к раскаянью Полонию Миро, Айну Фустер, Айну Сегуру, сестру последней – тетушку Толстуху и Айну Дурью Башку, а также заставить их признать превосходство христианской религии, казалось ему заслугой, достойной всеобщей похвалы и признания, которой этот недоумок отец Аменгуал не мог не завидовать. И это еще не все. Несколько мужчин тоже искренне согласились принять католичество: Рафел и Балтазар, сыновья Дурьей Башки, Пере Онофре Марти по прозвищу Акула. Быть может, среди всех священников и монахов, призванных инквизицией способствовать обращению преступников в истинную веру, именно он, Феррандо, добился наибольшего успеха в этом трудном деле. Эта мысль наполняла его священной гордостью. Его противник пока что не добился ничего. Вальс был крепким орешком, а у отца Аменгуала почти не осталось зубов.

Аменгуал, однако, тоже не унывал. Разумеется, Вальс продолжал упорствовать, но книга, для которой поначалу ему было сложно найти верный тон – торжественный, пылкий и при этом внятный любому, – теперь продвигалась более чем успешно. В отличие от «Жития сестры Нореты», он будет приводить в Triunfo de la Fe en tres cantos[140] множество латинских цитат, позаимствованных в основном из авторитетнейших текстов Отцов Церкви. О, как возвысится его творение в таком прекрасном сопровождении! Не один раз, во время своих посещений Вальса, он не мог удержаться, чтобы не прочесть какой-нибудь абзац, написанный им накануне. Заключенный слушал его так же «внимательно», как стук дождя по крыше. Но иезуиту казалось, что душа Вальса не могла остаться равнодушной к его пламенному глаголу. Если бы Вальс обратился в христианскую веру благодаря его Triunfo, это был бы лучший подарок Господа Бога отцу Аменгуалу, ну, не считая, конечно, поста ректора. Однако, к великому огорчению иезуита, вовсе не отрывок из его книги потряс его подопечного и вызвал у него слезы, а новость, которую сам же отец Аменгуал ему и принес: Консул попросил об аудиенции у инквизиторов, чтобы отказаться от всего, что не далее как за два дня до того сам говорил, ибо Господь наш Иисус Христос по своей великой милости просветил его и теперь Консул готов рассказать все, что ему известно обо всех.

Вопреки предположению отца Аменгуала, о котором он не преминул немедленно доложить инквизитору, слезы Вальса были вызваны не раскаяньем, а гневом, бессилием, стыдом за Консула и одновременно жалостью к нему. Консул испугался, струсил, его победил слабый человечек, который всегда нес в себе нечто темное; хотя прежде Консул всегда одерживал над этим человечишкой верх, теперь верховодил тот, наводя на заключенного страх, словно с помощью волшебства великан был повержен жалким карликом.

– Ах, Консул, Консул, что они с тобой сделали? – рыдая, бормотал Вальс и думал, что для того, чтоб заставить Консула выдать своих, его наверняка пытали и грозили сжечь живьем. – А что, если это неправда? А вдруг этот бесстыжий отец Аменгуал наврал для того, чтобы причинить мне страдание?

Габриел Вальс собрался с духом и, утерев слезы кулаком, спросил иезуита, сколько еще заключенных раскаялись.

– Из восьмидесяти семи преступников было допрошено сорок, и только семеро продолжают упорствовать в старой вере…

– А мои близкие? Жена? Рафел Онофре?

– Этого я тебе сказать не могу. Каждое дело держится в секрете. Однако, видя, что большинство отреклось от прежних взглядов, ты сам поймешь, какая вера восторжествовала.

– Видя это, я понимаю лишь, насколько слаб человек перед страхом смерти. А боль бесчеловечна, отец Аменгуал!

– Это еще что за ересь ты несешь! Нет, тут я с тобой никак не согласен! Господь наш умер на кресте, а ты говоришь, что боль бесчеловечна? Христос претерпевал муки, а ты говоришь, что страдание бесчеловечно? Что женщины боятся боли – неудивительно. Как быть им сильными с их коротким умом, трусливой душой и тупостью, присущей им как полу низшему?! Но мы, мужчины, дело другое! Нам никак нельзя бояться боли. Вспомнить хотя бы святых, стойко сносивших жертвенные муки…