В запредельной синеве полностью

Вальс замерз. Завернулся поплотнее в вонючее одеяло, которое ему дали взамен плаща, отобранного вместе с остальными вещами. Он сидит, повесив голову, время от времени затыкая уши ледяными руками. И гонит из сознания неотвязное воспоминание о смерти Шрама. Даже с закрытыми глазами он как сейчас видит его с раздутым животом, видит застывшую на его лице гримасу страдания, заострившийся нос. Уже не первый раз предстает он Вальсу на смертном одре. Много ночей уже является ему в определенный час неприкаянной душой, одним из череды призраков. Прогнать его удается только молитвой.

– Я счел это необходимым, Адонай, – повторяет Вальс. – О, Повелитель небесного воинства, он сам разыскал меня. Он столкнулся со мной, встал на моем пути, согласился прийти ко мне в сад. Но ведь ты, Адонай, не требовал от меня ни объяснений, ни оправданий. Ты приказал начертать в Твоих законах: «Око за око, зуб за зуб». Ты справедлив, Адонай, – не в пример Христу, который подставляет другую щеку и прощает в слабости своей. Ты сильный, Адонай. Ты сказал: «От ответа не уйти!» Ты хочешь вершить правосудие, и я стал инструментом в руках Твоих. Гнилой фрукт надо срезать, пока он не испортил весь урожай. Ведь это справедливо, когда предатель платит своей жизнью за наветы, что подвергли нас такой опасности… Пирог мадонны, огородницы… И с каким смаком он ел этот пирог, отравленный соком семян тиса. Ему было очень больно поворачивать голову. Вот тут я допустил промах. Нам нужна была мгновенная смерть, а не длительная агония, от которой он слег, но не потерял дар речи… «Говори, говори, – внушал ему отец Феррандо, – обличай вероотступников, и дароносица будет твоя. Наместник короля согласен». Неправда. Наместник короля не хочет никакого шума, не хочет ни судов, ни казней, наместник короля – мой компаньон в морской коммерции, на которой он разбогател.

Впрочем, его никто не обвиняет в смерти Шрама. Никому не было интересно, отчего того одолевали приступы боли, которые пригвоздили его к постели и которые врач пытался облегчить, давая ему разные отвары. Даже отец Феррандо, больше, чем кто бы то ни было заинтересованный в том, чтобы доноситель выжил, казалось, не заподозрил ничего необычного в столь внезапной болезни. Что ж, больше Шрам не причинит им вреда. Ни Шрам, ни взбалмошный Дурья Башка, зачинщик всех бед. Оба уже на том свете, и их души, покинувшие землю, уже осуждены Всемогущим Богом. Богом Отцом. Бездетным Богом. Единственным Богом. Как мог Бог Отец оставить Своего сына Христа, отдать его на смертные муки? На ужасные муки во мраке одиночества и отчаяния. Христос, всепрощающий, слабый и милосердный, – это не всемогущий, справедливый Адонай, требующий отмщения. «Не стану отрицать, меня трогает эта сцена, – признавалась вдова Сампола. – Один, творящий молитвы в Гефсиманском саду, в оливковой роще, где витает смерть, покинутый всеми, знающий до конца все, что выпадет ему, знающий, что есть предатель, который его продаст…» – «Да, но ведь это не Бог, не Его сын», – возражал он. «Но и не самозванец, а великий пророк…» – отвечала она. Снова она. И в худшие, и в лучшие времена, в сладостные минуты надежды. Бланка живет в Ливорно. Не потому ли вчера он так ликовал? О, этот аромат волос, эта улыбка… Аромат, который вел Жоао Переса по ошибочному следу, как поведал ему в своем последнем пространном письме Пере Онофре. На что он намекал? Возможно, он так никогда об этом и не узнает, никогда вновь не увидит Бланку, не получит ни одной вести о ней и останется здесь, пока не вынесут ему смертный приговор. Он знает, что его ждет. Помнит, как судили португальского юношу, которого схватили на корабле, отплывшем к свободной земле. Помнит, с каким трудом он поднялся на эшафот, как страшно кричал, когда пламя… и как сам он осмелился собрать прах, который Пере Онофре увез в Бордо.