– Ваша милость желает что-нибудь особенное? – спросила тетушка Угета, известная своей обходительностью и воистину лисьей хитростью – она сразу поняла, что дело нечисто. – Все девушки в вашем распоряжении… Ну конечно, не все одинаковы…
– Хотите прежде взглянуть сами?
– Да, если вы соблаговолите подождать, я с большим удовольствием прикажу им выйти…
Выбор был сделан легко и мгновенно. Кавалер молча кивнул и указал пальцем на Хромоножку. Та, резвая, как генетта[121], оказала ему прием, достойный, по ее мнению, благородной сеньоры: облила ледяным презрением.
– Ваша милость скажет мне, чего желает, – предложила она, едва они зашли в ее комнату, однако ни ее голос, ни поведение не обещали преподобному особых наслаждений. – Я к вашим услугам, сеньор, – добавила она с поклоном и стала ждать, когда же посетитель проявит решительность.
Однако тот медлил. Поначалу он смотрел на нее, словно бы подробно изучая или ища некий знак, но не так, как только что смотрела она на спящего юношу, сидя рядом с ним. Она ведь не верила, что из паховых складок может выскочить какой-нибудь бес, а кавалер, который приказал ей раздеться, пришел, по его признанию, именно взглянуть на нечистого. Она повиновалась, но разоблачалась как можно медленнее и как можно более стыдливо, а сама старалась в то же время понять по какому-нибудь мимолетному выражению его похотливых глаз, каким будет следующий приказ. На сей раз ей не пришлось долго ждать.
– На колени, – велел он, как будто голосом хотел ее исхлестать.
Однако она, проявив смелость, которая неизвестно откуда в ней взялась, заявила, что встает на колени лишь перед Господом Богом и перед своим исповедником, а он не был ни тем, ни другим.
– Я – инквизитор, – объявил тогда незнакомец.
Хромоножка завернулась в простыню и выскочила в коридор с криками:
– Матушка Угета, здесь какой-то человек выдает себя за инквизитора! Видана ли такая наглость?
Она улыбалась всякий раз, когда вспоминала об этом, и вспоминала о своей смелости всякий раз, когда хотела развеселиться. Потому что эта смелость, которая могла бы обойтись ей ой как дорого, стоила инквизитору его места. Она послужила замечательным предлогом, который, по настоянию наместника короля, использовал арагонский суд, дабы поручить Кабесону и Сеспедесу пастырскую миссию по обращению негров в истинную веру в индийской Картахене.
Юноша появился одним мартовским воскресеньем, так же неожиданно, как и тот незнакомец, и также выбрал ее. Но она не ждала от него ничего плохого, ничто в нем не грозило опасностью. Наоборот. Он показался ей посланцем небес, явившимся утешить от пережитого потрясения. Она старалась не потревожить его и лежала на самом краешке кровати. Не имея представления, сколько времени проспала, она наконец разбудила его на рассвете дня, который проникал сквозь щель в двери робкой полоской света.
– Должно быть, пробило шесть, – предположила Хромоножка, хотя и не удосужилась посчитать удары колоколов. Она всю ночь слышала, как они надрывались, сражаясь с ветром, но не слишком-то обращала на них внимания – присутствие юноши ее успокаивало и помогало преодолеть страх, по обыкновению охвативший ее в бурю. Ей казалось, что именно ветер привел юношу в дом терпимости, где он – в чем она не сомневалась – никогда не бывал прежде, быть может, потому что, судя по соленому запаху, был матросом, который проводит больше времени на море, чем на суше.
Хотя по понедельникам бордель был закрыт, будничная суета давала о себе знать за дверью: по глиняным плиткам возили щетками, двигали ведра. Вопреки мнению добропорядочных горожан, дом терпимости был одним из самых чистых мест в Сьютат. Слово «грязь» было одним из тех, которые приводили в ужас тетушку Угету, ведь ко многим достоинствам ее как хозяйки борделя необходимо было добавить особую любовь к опрятности.
