Уже лет пять, как Хромоножка, несмотря на врожденный изъян левой ноги, была самой востребованной наложницей в Сьютат. Злые языки даже поговаривали, что поскольку считалось неприличным, чтобы подол сутан обметал пороги борделя, то подол именно ее юбок обметал пороги епископского дворца. Эта тайна, о которой рассказывали вслух во всей курии враги Его Преосвященства (каковых было немало), принесла ей еще большую известность и почет. Делить постель с той же потаскухой, что и сеньор епископ, было если не гарантией безгреховности, то, по крайней мере, утешением для многих членов духовного братства, полагавших, что утехи с ней благословенны в большей степени, чем с остальными шлюхами, каковые – насколько это было известно, по крайней мере, – не допускались до прихожан столь высокой категории. Некоторые даже утверждали, будто Его Преосвященство в минуты раскаяния, что по обыкновению случалось с ним раза три-четыре в год, умолял Хромоножку уйти в монастырь сестер-затворниц. Побуждения епископа были не до конца понятны. Одни полагали, что таким образом он хочет укрепить свой авторитет в глазах потаскухи, в ущерб, быть может, плотским отношениям; другие – что это было проявлением доброго сердца прелата, желавшего, чтобы, оставив дурную жизнь, она силой раскаянья заслужила место в раю. Однако внезапная смерть епископа на Страстную пятницу от неожиданного, точнее говоря – кощунственного приступа подагры так и не позволила узнать, к чему он клонил. Рассказывали, что Хромоножка очень плакала по нему и жалела его, но так и не смогла присутствовать ни на отпевании, ни на похоронах: ей не позволили увидеть его тело в последний раз. Остальные шлюхи шли за гробом, но ей главный алгутзир это запретил, так и передав, что ей – нельзя, через тетушку Угету, хозяйку борделя, когда Хромоножка уже почти что примкнула под тягучий погребальный звон к похоронной процессии.
Она кричала, рыдала, рвала на себе волосы и неделю отказывалась кого бы то ни было принимать, хотя подруги уговаривали ее успокоиться, убеждая, что столь откровенная и сильная привязанность слишком уж бросается всем в глаза. Смерть епископа настолько потрясла Хромоножку, что у нее даже переменился характер. Она уже не напевала мило, как прежде, когда возбуждала своих птичек для полета. Теперь она лишь механически, хотя и безупречно, выполняла свою работу. Несмотря на это, несмотря на отсутствие в ней прежней радости и мечтательности, она по-прежнему была самой доходной шлюхой борделя. Моряки, которые разнесли вести о ее достоинствах по крайней мере в дюжине портов, утверждали, что Хромоножка, например, могла оживить бессильный, как тряпка, член умирающего. Если она была способна творить такого рода чудеса, говорили с изумлением те, кто это видел или об этом слышал, так только потому, что ей помогала некая высшая сила. А поскольку Хромоножка теперь не могла рассчитывать на покровительство епископа, вот уже более полугода служившего пищей для червей, у Святой инквизиции, бывшей как раз не у дел, возникло подозрение, что шлюха могла заключить договор с лукавым. Вообще говоря, если призадуматься, не исключено, что она подсунула что-нибудь в еду его преосвященству, каковой, скончавшийся столь неожиданно, что даже не успел принять таинства покаяния, и нынче, возможно, споспешествует усилению жара в аду.
Однако Хромоножка решила, что не стоит запрягать плуг впереди волов и демонстрировать свой страх, от которого у нее все замирало внутри. Она не осмелилась спросить совета у тех важных персон, что пользовались ее услугами. Решила выждать, поглядеть, как будет вести себя новый, только что назначенный инквизитор, для которого смерть епископа наверняка не имела никакого значения. Так она и выжидала, никоим образом не предполагая, что преподобный Феликс Кабесон и Сеспедес, бездельник и распутник, проявит столь неудержимый интерес к ее персоне, что, вместо того чтобы послать за ней для допроса, вместо того чтобы заключить ее в тюрьму, коли уж он нашел весомыми подозрения на ее счет, сочтет нужным – инкогнито, как некогда и его преосвященство – лично посетить бордель.
Секретаря инквизитора – которому было известно: против Беатриу Мас по прозвищу Хромоножка и шлюхи по роду занятий вот-вот откроют дело – особенно поразило то, что преподобный Феликс Кабесон и Сеспедес сообщил ему, что он самолично, без каких-либо помощников и сопровождающих, отправится в бордель, дабы застать девку врасплох.
Он вошел через потайную дверь, ту самую, через которую несколько часов назад проник неизвестный юноша, а за много дней до того впервые явился к ней сеньор епископ. Инквизитор переоделся в кавалера в роскошной шляпе, украшенной пышными перьями, в узких штанах вместо сутаны, зеленой пелерине и бурого цвета плаще. Но все же что-то выдавало в нем священника. В движениях его рук навсегда отпечаталось чрезмерное количество отслуженных им месс.
