Деньги, им нужны деньги. На все остальное им наплевать. Быть может, если мы наберем нужную им сумму, они оставят нас в покое? Деньги… Он дорого заплатил за побег. Они с портным Вальерьолой вложились больше всех, не считая Агило и Бланки. Капитан дал честное слово, что не присвоит себе того, что ему не причитается. Если ему удастся вырваться отсюда, если он сможет выйти из порта, еще не все потеряно. Он вернет деньги Агило и Бланке… ведь именно они внесли большую часть залога. По правде говоря, ему повезло больше, чем остальным. Гораздо больше, чем семейству Дурьей Башки, в котором не успевают хоронить своих, или Пере Онофре Марти, у которого на руках маленькие дети.
Он больше не слышит ни колоколов, ни ветра. Он не помнит, когда он перестал их слышать. Слава Богу, сон наконец сморил его, и он проснулся, потеряв страх перед бессонницей. У него болит все тело, точно его избили. Избили как собаку. Он замечает, что у него распухли колени, снова заледенели руки, а ноги до того окоченели, что он их не чувствует. У него нет сил встать. Его мучает жажда. Он протирает глаза.
– Консул, это ты? – спрашивает он. – Это ты, Консул? Ты меня слышишь? Консул?..
Рафел Онофре Вальс де Вальс Старший провел воскресную ночь и утро понедельника в постели Хромоножки, принявшей его со всей любезностью. Шлюха быстро сообразила, что, поскольку ее услуги грозили молодому человеку двойным нарушением заповеди отдохновения – были и праздник, и пост одновременно, – плата должна быть двойной, тем более что здоровяк сам упал ей в объятия. Поскольку она привыкла объезжать юнцов, обделенных природой, а еще больше – делать бодрящий массаж размягченных частей тела (что ей доверяли ввиду давности ее работы в заведении), этот высокий и мускулистый юноша показался ей каким-то сверхъестественным существом, чем-то вроде ангела, спустившегося с небес. Она решила, что это Христос, по счастью посланный ей Святой Евлалией в утешение от ужасной тоски и в награду за ее неизменную набожность. Поэтому она лишь благоговейно смотрела на него, не решаясь спросить, кто он и откуда, почему у него такой убитый взгляд и отчего он так устал, что уснул, едва коснулся постели, а потом много раз беспокойно просыпался в ее объятиях, спрашивал, где он и кто она и почему колокола трезвонят с такой оглушительной силой. Она не стала, как делала это с другими, ни копаться в его сумке, ни ощупывать его одежду, чтобы узнать, насколько он важная птица, и заранее вычислить, какие чаевые можно с него потребовать, если он останется ею доволен.
Хромоножка долго смотрела на спящего юношу в полумраке комнаты, окно которой по счастью выходило во внутренний двор, защищенный от ветра. Вдруг, поддавшись неудержимому порыву, она встала и, взяв со столика свечу, поднесла ее поближе к спокойно лежавшему телу. Она осторожно стянула с него простыню. Освещая молодого человека и внимательно вглядываясь в него то по частям, то целиком, она как будто бы искала некую отметину, некий знак, который помог бы ей понять, откуда он и в чем заключается его отличие от всех остальных, которое она сразу же в нем уловила. Но она ничего не обнаружила, кроме его красоты, и это показалось ей явно недостаточным. Она нежно погладила юношу – от спины до самых концов ступней – и обнаружила на его пальцах множество отмороженных мест. Это убедило ее, что он – обыкновенный человек, а вовсе не серафим, потерявший крылья, или святой, спустившийся из рая, ведь там, наверху, никто не должен страдать от холода. Это открытие ее успокоило – все же наиболее развитым из всех органов чувств у нее было осязание, – и она легла под бок к молодому человеку и постаралась уснуть, полагая, что, когда он наконец проснется, она уже давно устанет охранять его сон.
