– Что хорошего поведаете нам, дон Жауме? Какие новости в городе? Вы, ваше преподобие, вчера, наверно, смертельно устали? Говорят, у инквизиции не хватало рук…
Каноник ошибся: отец Аменгуал даже не упомянул о конклаве. Он отпускал те же замечания, что и остальные.
– Да, уж пришлось поработать. И это только начало. Не хватает описи вещей, которых они не взяли с собой… Описи домов, мастерских, мебели… Всего, что они оставили. А это немало.
– Безусловно, дон Жауме, безусловно, – добавил с удовлетворением отец Феррандо тоном человека, который знает, о чем говорит. – Я убежден, что Пучдорфила поступил совершенно правильно, немедленно заколотив все дома. Таким образом, никто не смог ничего унести. Я прошелся неподалеку от Сежеля и видел, как люди пытались попасть на улицу. Многие требовали предать все огню… и кричали на людей алгутзира, не дававших им пройти.
– Возмущения народа опасны, – с важностью произнес судебный следователь. – Сегодня утром священник прихода Святой Евлалии говорил мне, что толпа не давала похоронить ребенка Айны Дурьей Башки. Он рассказывал, люди кричали, чтобы младенца кинули в море. Священнику даже пришлось вмешаться. Я его крестил, сказал он, и мальчик христианин, а значит, и похоронен будет как христианин.
– Наместник короля поднял цену на зерно, и люди недовольны. Ох, простите, дорогой дон Себастья, я ничего не имею против вашего дядюшки… А скажите, дон Жауме, сколько точно человек взято под стражу? Наверняка племянники Шрама, братья Таронжи…
Отец Феррандо не успел договорить, а каноник ответить, ибо на пороге неожиданно появился летописец Анжелат – не хватало лишь его одного – и все поднялись с мест. Он приветствовал собравшихся кивком и тут же сел. Разговор, который он прервал своим появлением, наверняка мог касаться только одной темы, а потому Анжелат воскликнул:
– Я слышал, вчера выдался горячий денек! Писарю даже перебинтовали перетруженную руку, так много ему пришлось строчить…
Кабальеро Себастья Палоу скептически улыбнулся. Он все еще стоял у своего кресла – со шпагой на перевязи, облаченный в зеленый бархат, и, на фоне окружавших его черных сутан, казалось, позировал для картины, на которой художник хотел воплотить в его ярком облике всю тщету мира, противостоящую строгой монашеской жизни. За ним в окне простирался нежный мартовский пейзаж, и мягкий свет проникал в комнату в виде золотистой пыли. Себастья Палоу имел обыкновение одеваться очень тщательно. Он хорошо знал, до чего знатным дамам – да и незнатным тоже – нравится изящно одетый мужчина. К тому же сегодня, после того как они разойдутся, он должен был отправиться к наместнику короля и, не переодеваясь, вместе с ним явиться на торжественную мессу. Дядюшка наказал ему на нынешнем собрании тертульи, где речь наверняка пойдет об арестах, смотреть во все глаза и слушать во все уши, при этом никак не выказывая своего интереса. На шебеке должны были уплыть две драгоценнейшие рабыни, жившие некоторое время у наместника короля, и тому совсем не хотелось, чтобы их допрашивала инквизиция. Если бы они заговорили, то могли бы поставить его в весьма неловкое положение. Следуя указаниям дяди, Себастья Палоу ничего не выспрашивал, а лишь ограничился молчаливой улыбкой, заслышав явно преувеличенные слова из уст летописца, которому каноник кратко ответил: «Да ну, что вы!» Вообще судебный следователь как будто нарочно решил не сообщать никаких новостей и тут же ухватился за соломинку, брошенную ему отцом Аменгуалом: они принялись обсуждать книгу, вышедшую пару недель назад в издательстве Гуасп в Сьютат.
