И когда мы вышли на узенькую улочку Банки веккьи, Алексей Михайлович начал свой рассказ. Он познакомился с Бродским в Рождество 1995 года. Итальянская славистка Сильвана Давидович, с которой семья Букаловых была в дружеских отношениях, пригласила его, Галю и маленького тогда их сына Алешу к себе домой на рождественский ужин. Жила Сильвана на этой улочке, в небольшой квартирке, заполненной русскими книгами, иконами и сувенирами из России. С ними пришел и еще один приятель Сильваны, работник российского посольства.
Стол был великолепен, в прекрасном праздничном убранстве. Но Алексей Михайлович обратил внимание, что сервировка предусматривала еще одного гостя. Он спросил у Сильваны, кого она пригласила еще. Сильвана ответила, что обещал прийти ее давний друг. Но поскольку друг опаздывал, решили садиться за стол. И вот, когда уже все расселись по местам, раздался звонок, хозяйка открыла дверь – и в комнату вошел человек. Все смолкли, и в полной тишине маленький Алешка довольно громко сказал: «мама, это же Бродский!». Ну да, это был Бродский. С букетом цветов и бутылкой вина. Он улыбался, был в прекрасном настроении. Извинился за опоздание и сел к столу. Так они познакомились.
Тот вечер и сам Алексей Михайлович считает едва ли не лучшим за все годы, проведенные в Риме. Бродский искрился остроумием, охотно рассказывал, отвечал на вопросы, смеялся. Чувствовалось, что он среди своих, среди друзей, которые смотрят на него с искренним обожанием, и ему хорошо от этого.
Он рассказывал, что приехал из Венеции, где пытался купить квартирку на Лидо. Но очень быстро выяснилось, что квартиру в Венеции он может купить только в долг. Но если покупаешь дом в долг, сказал Иосиф Александрович, то покупаешь не дом, а долг.
Маленький Алеша тоже решил поучаствовать в беседе и задал Бродскому вполне светский вопрос: «Иосиф Александрович, ну как там Венеция?» Тот улыбнулся и ответил мгновенно: «знаете, – сказал он, – на этот раз почему-то было очень много немцев, сплошная дойче вита». А когда наш дипломат вдруг ни с того ни с сего начал говорить что-то пафосное про СНГ, Бродский быстро все расставил по местам. «Да, – сказал он, – это как прошлогодний СНГ…»
Я спросил Алексея Михайловича, какое самое первое впечатление о Бродском возникло у него. Он, не задумываясь, ответил: «я рад, что видел Бродского счастливым». И это, несмотря на незнакомую компанию соотечественников. «Просто, – сказал Букалов, – он чувствовал, что находится в дружеской и дружелюбной компании, где не надо ждать подвоха, а можно просто отдохнуть душой».
В 1981 году Бродский становится на четыре месяца стипендиатом Американской Академии в Риме. Соломону Волкову он рассказывал об этом так: «У меня был двухэтажный флигель на отшибе, с огромным садом. Панорама оттуда открывалась совершенно замечательная: справа – Рим дохристианский, языческий, то есть Колизей и прочее. Слева – христианский: Св. Петр, все эти купола. А в центре – Пантеон».
Буквально в двух шагах от этого флигелька – старый бар «Джаниколо», где он частенько завтракал, а иногда и обедал. Его знали в баре и уже признавали за своего, да и он знал и хозяев, и постоянных посетителей. Теперь этот бар называют просто «баром Бродского». Отсюда действительно открывается весьма величественная панорама Вечного города, описанная Бродским в его римских стихах: «… Предо мною – / не купола, не черепица / со Св. Отцами: / то – мир вскормившая волчица/спит вверх сосцами!».
Именно эти строки и стучали в моей голове, когда мы с Букаловым словно зачарованные глядели на город с высоты Джаниколо. Алексей Михайлович рассказывал, что именно здесь Бродский познакомился с историком и писательницей Бенедеттой Кравери, ставшей его Вергилием в Риме. Он писал о своем гиде: «Она – одно из самых лучших моих человеческих приобретений в жизни». Кравери удалось влюбить его в Рим, привить ему опыт неторопливого освоения этого колоссального людского богатства. Много позже он признавался: «На каждый собор, на каждую фреску смотришь довольно долго и пытаешься понять: что же тут произошло, что вызвало к жизни это чудо? Подобные чувства у меня особенно сильны в Италии, поскольку это колыбель нашей цивилизации. Все прочее – вариации, причем не всегда удачные».
За чашечкой маккьято в «баре Бродского» я узнаю от Бука-лова, что поэту показался чрезвычайно привлекательным опыт Американской Академии, дававшей кров и стол художникам, поэтам и писателям разных стран. У Бродского постепенно вызрела идея создания в Риме Российской Академии.
Уже будучи лауреатом Нобелевской премии, он встречается с мэром Рима и обсуждает с ним эту идею. Идея принимается, и Бродский счастлив. К сожалению, ему оставалось жить совсем немного. Идея Российской Академии так и осталась идеей. Но зато в Рим приезжают молодые российские литераторы на стипендии имени Иосифа Бродского. И то хорошо.
