Так распорядилась дирекция кладбища, что могила Бродского была вырыта рядом с надгробием американского поэта Эзры Паунда, известного своим сотрудничеством с фашистами, а еще антисемитизмом. Но случилось вот что. В вырытой уже могиле вдруг обнаружили человеческую кость. Это означало, что в соответствии с существующими правилами захоронение в эту могилу стало невозможным. И рабочие принялись рыть новую, подальше от надгробия Паунда. И пока приехавшие на церемонию ждали, Букалов попросил Красавченко подойти к вдове. «Сережа, – сказал он, – другого случая тебе не представится». Красавченко подумал и отправился к Марии Бродской-Соццани. Вернулся он редкостно взволнованным. «Что ты ей сказал?» – спросил Букалов. «Я сказал, – ответил Красавченко, – что хотя нынешнее правительство России не выдворяло поэта из страны, все равно я прошу у вас прощения за то, что произошло тогда. «И что она ответила?» – спросил Алексей Михайлович. «Она ответила, – сказал Красавченко, – что кладбище – не лучшее место для обсуждения этих тем, но все равно спасибо за ваши слова».
Алексей Букалов в зеркалах Рима
В жизни даже неприятности имеют какую-то великую логику. Перелом судьбы, когда успешный дипломат Букалов оказался отброшен на самые первые ступеньки журналистской лестницы и оказался литсотрудником не самого важного советского журнала «В мире книг», в конце концов, сделал его известным журналистом, писателем и пушкиноведом. Смог бы Алексей Михайлович так реализоваться, переходя со ступеньки на ступеньку по строго ранжированной лестнице МИДа? Сдержанность, маска, конфиденциальность – все эти дипломатические добродетели в один прекрасный момент оказались Букалову не нужны!
Последние лет 15 он был куда больше, чем Чрезвычайный и Полномочный посол своего государства, потому что оказался послом огромной российской культуры и одновременно глазами и голосом Италии в России. Большая часть той новостной картинки, которую каждый день и час видела наша огромная страна с Апеннин, была подписана «ТАСС, А. Букалов, Рим». Мне не нравится слово «ватиканолог», но сам факт, что Папа знает Лешу и выделяет его среди журналистов, каким-то светом распространялся на нас, букаловских друзей: выходило, что через одно рукопожатие и мы были в поле благорасположения понтифика.
Самое ужасное для дипломата и журналиста – не любить страну, в которой работаешь. Но так, как Алексей Михайлович любить, так знать и понимать место, куда тебя всего лишь послали в командировку, тоже никто не обязан. Счастье, что Виталий Игнатенко, руководивший ТАСС, разглядел удивительный союз Букалова и Италии. Возможно, и были нарушены какие-то принципы ротации зарубежных корреспондентов, но это дало шанс такой великой стране, как Италия, быть по-особому услышанной в России.
Я сам пользовался привилегией нашей дружбы и, не имея в Риме своего корреспондента, просил написать Лешу. Если быть честным, он ни разу не был счастлив этими предложениями, хотя издания были не худшими – «Московские новости», «Огонёк», но и ни разу не отказал. Позже-то я понял: когда ты пишешь книги о Пушкине и говоришь с Ним, любое покушение на твой небольшой ресурс оставленного ТАССом творческого времени воспринимается как воровство.
Это только кажется, будто писатель есть продолжение журналиста. На самом деле, хорошими писателями журналисты становятся крайне редко. У меня даже есть стройная «теория ложной ступеньки»: журналист мнящий себя писателем, музыкант – дирижером, дирижер – композитором, актер – режиссером…
Букалов был настоящим писателем – исследователем Пушкина и своей любимой Италии.
Наверное, не было ни одной моей, а иногда и вместе с Мариной, поездки в Рим, когда мы вместе с Алексеем Михайловичем не прогулялись бы по этим старым камням, по этой великой истории и литературе. Почему никто не догадался сделать видиозапись этих прогулок! О том, что Гоголь был замечательным экскурсоводом по Риму, я тоже узнал от Букалова. В его рассказе писатель приводил русских друзей в Колизей, заставлял лечь на землю и смотреть в небо. «Вы видите небо точно таким же, как видели его древние – через овал Колизея». Я еще тогда подумал, что в смысле инфицирования Римом Леша занял место Гоголя. Именно так.
Как-то уже ночью, распрощавшись у гостиницы, мы еще долго говорили между собой о том, как странно, что в московской жизни мы не были знакомы с Галей и Лешей. И действительно, я в «Московских новостях», а он в «Новом времени» работали по одному адресу – Пушкинская площадь. У нас были общие друзья, например, Лев Разгон – писатель и сталинский зэк, кажется всю перестройку пропадавший в нашей редакции. Только позже я узнал, как близко они с Лешей дружили.
Был в Алексее Михайловиче какой-то нравственный камертон. В оценках, в собственных шагах, в выборе друзей… Я, например, встречал в жизни не так много людей, с которыми хотелось посоветоваться по самым главным вопросам бытия. Что-то он знал и понимал про жизнь такое важное. Может быть, близость к Великому престолу?
