Самый большой венок с надписью «Иосифу Бродскому от президента Российской Федерации».
Поверх цветочной горы ложится букетик ландышей, привезенный сыном поэта Андреем из ахматовского Комарова. Сам Андрей – рыжеватый, в студенческой тужурке, поразительно похож на молодого Бродского с фотографий времен Норенской ссылки.
Ангелочку в белом платьице – отец звал ее Нюхой, – щебечущему на русском и английском, еще предстоит понять, что происходило в этом странно-прекрасном месте среди пиний и кипарисов.
Мария Бродская, урожденная Соцциани и Мальцева-Трубецкая по матери, геройски держится на протяжении всей пытки, но когда церемониальная дама закончила чтение Библии и бросила в разверстое чрево первый ком земли, у 29-летней вдовы задрожали губы и эта дрожь прошла по рядам, словно бы электроцепь замкнуло. Захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого. Похороны окончены. Над могилой водружается белый деревянный крест с надписью «Josif Brodsky. 1940–1996». Вереница людей перетекает в Михайловский собор, заполняя его целиком. Звучит орган, его поддерживает разноголосый хор, а два католических священника неторопливо служат заупокойную мессу. Широко распахнута большая деревянная дверь в задней части собора. Через нее доносятся плач и крики чаек, и за зеленой полосой воды видна панорама большого города, столь похожего на Ленинград.
«Ему хорошо: у него остров», – говорит один из героев пьесы Иосифа Бродского «Демократия». Теперь, наконец, и самому Бродскому хорошо – у него тоже остров. Он сам стал островом в бескрайнем море человеческого духа.
Сами похороны произошли 21 июня, так что это заметка в номер.
Надо сразу признаться: в этом тексте мне принадлежит от силы первая – не слишком обязательная – строка. Бродский не любил, когда «низводят литературу до уровня политической реальности». Но в редакции политического еженедельника мы все-таки жили злобой дня. Остальное – то есть все – принадлежит блистательному Лешину перу. В 900 слов поместились репортаж, литературное эссе, некролог – тема, сюжет и личность поэта. Интимное знание, безукоризненная интонация, ювелирный масштаб. Фирменный Леша!
Кажется только, одна строка выбивается из строя. «Самый большой венок с надписью «Иосифу Бродскому от президента Российской Федерации». Дань ТАССу? Не совсем так. Скорей некий тайный знак, который художник оставляет на полотне.
А что делал я?
Рассказываю по порядку.
В Риме проходила журналистская встреча, и мы с Виталием Игнатенко, генеральным директором ТАСС, были ее участниками. Между прочим, организатором ее был тоже Леша. А тут такое немыслимое событие, и Леша великодушно сказал: «Поехали!» И мы сели в его машину и поехали. Между прочим, «самый большой венок от президента Российской Федерации», можно сказать, незримо ехал на крыше корпунктовского автомобиля.
Еще одно маленькое совпадение. В Италии в эти дни по каким-то своим делам оказался Сергей Красавченко, в то время работавший в администрации президента. А с Лешей они знакомы со школы, учились в параллельных классах. И Леша позвонил Сергею и требовательно спросил: «А как Российская Федерация участвует в похоронах своего великого поэта?» Сергей все понял с полуслова.
На Сан-Микеле Леша привез маленькую депутацию. То, что каждый из нас при этом имел негласное звание Лешиного друга, можно оставить в подтексте.
Так что фирменный Леша – это не только прозрачные тексты, это еще всегда глубоко сердечные подтексты.
Ну а я? Я причастился…
Но коль скоро я соавтор, задним числом добавлю строку в лыко. Бродского, естественно.
Из шуточного послания 1974 года Андрею Сергееву.
Писали о том, что Бродский не оставил свою последнюю волю и место захоронения выбрала его итальянская вдова. Отчего же не оставил?
Я не был на Лешиных похоронах. Я был на его днях рождения, в том числе на 75-летии в 2015 году. Тогда в Рим съехалась целая вселенная его друзей – это не только и не столько о мировой географии их обитания, сколько о широте его личности. Она действительно неподражаема.
Наши с Лешей линии жизни пересекались самым удивительным и даже восхитительным образом. Во-первых, мы учились в одном институте, и могли подружиться уже году эдак в 1958-м. И разница в курсах минимальная – один год, он поступил позже. Удивительным образом тогда не срослось. Видно, требовались более глубинные причины.
Во-вторых… Это история по-настоящему драматическая. Начну издалека.
